Пока Кимико спускалась по лестнице, Кэйкити так жадно смотрел на нее, и столько было в его глазах нетерпения, что у нее подкашивались ноги. Потом глаза его стали такими добрыми, что гранат выпал у него из рук. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тут щеки Кимико залились жаром. И тогда Кэйкити вдруг засобирался: «Береги себя». – «И ты тоже береги себя…»

Когда Кимико произносила эти слова, Кэйкити уже отвернулся от нее и прощался с матерью. Когда он скрылся из виду, Кимико какое-то время смотрела на закрытую калитку. Мать сказала: «Он тоже разволновался. Надо же, и гранат не попробовал…» Она легла грудью на край веранды и подобрала с земли гранат. Когда глаза Кэйкити стали такими добрыми, пальцы его сами собой попытались разломить гранат надвое. Гранат упал на землю.

Мать помыла гранат. «На, съешь», – протянула она его Кимико.

«Не буду, он грязный», – скривилась и отпрянула Кимико, но тут же ощутила жар и нерешительно взяла гранат. Слегка надкусила верхние зернышки. Мать стояла рядом – не попробовать было нельзя. С безразличным видом Кимико вонзила зубы в гранат. Едкий сок полился в рот. Тут она ощутила какую-то всепроникающую радость, которая разлилась по телу. Мать ничего не заметила и оставила ее. Проходя мимо зеркала, она вдруг сказала: «Ну и вид у меня! И вот с такой головой я встречала Кэйкити! Нехорошо». Кимико слышала, как она уселась перед зеркалом – гребень забегал по волосам. С расстановкой мать сказала: «Когда твой отец умер, я боялась причесываться. Только возьму гребешок, так сразу думать стану – будто отец ждет, когда я причесываться закончу. Мне прямо нехорошо делалось».

Кимико вспомнила, что мать всегда доедала за отцом. Это было такое щемящее воспоминание – горестное счастье.

Мать была бережливой, поэтому, наверное, и подступилась с этим гранатом к дочери. Не привыкла еду выкидывать, вот и сунула его Кимико.

Кимико стало неудобно перед матерью за свое тайное счастье. И Кэйкити она тоже ничего не сказала. Но все равно прощание с ним наполнило Кимико счастьем – она знала, что будет ждать его.

Кимико посмотрела в сторону матери – солнце просвечивало сквозь бумажную перегородку, за которой стояло зеркало. Гранат лежал у нее на коленях. Теперь она боялась взять его в рот.

Цвели камелии…

На вторую осень после окончания войны сразу в четырех семьях нашей десятидворки родились дети. Самая старшая из матерей родила двойню. Одна из ее девочек прожила только две недели. Молока у матери было много, она подкармливала им соседских детишек. В этой семье уже было двое сыновей, а теперь у них родилась и девочка. По моей просьбе ее назвали Кадзуко – «Дитя мира».

А вообще-то, среди пяти новорожденных оказалось четыре девочки. Люди смеялись: война закончилась – вот и солдаты больше не нужны. Нет, столько девочек родилось, конечно, случайно, но целых пять младенцев на десять семей… Этой осенью, куда ни посмотри, очень много детей народилось. Так что мы шли в ногу со страной. Мирное время настало. В войну рожали мало. А теперь совсем другое дело – солдаты к своим женам вернулись. Дело понятное. Но только дети рождались во всех семьях, не только там, куда мужья с фронта вернулись. Не все же мужчины воевали. У людей в годах тоже вдруг дети стали рождаться. Мир, да и только.

Вот и получается, что дети – это и вправду мир. И люди не обращали внимания на то, что Япония проиграла войну, что жить трудно, что лишние рты еды требуют. Здесь инстинкт размножения заработал. Самый сильный инстинкт. Будто вдруг источник забил. Или будто высохшая трава зазеленела и в рост пошла. Словом, общее оживление жизни произошло. И освобождение.