Мияко тогда не понимала, за что отец рассердился на них. Но теперь ей казалось, что она догадывается. Нельзя, чтобы воспоминания поглощали тебя целиком. Нельзя, чтобы прошлое хватало тебя за руку. А еще важнее то, что в беспорядочных лоскутах Мияко не было и намека на что-нибудь темное, каждый из них напоминал только о счастье и свете. И не важно, что это были радости самого обычного человека. А красивый альбом подруги Мияко свидетельствовал о каком-то глубоко затаившемся несчастье и обделенности. То есть в каком-то смысле он являлся сокровищницей печали.

В комнату заглянула мать. Мияко чуть покраснела.

– Перешиваешь? Ты у меня мастерицей стала! Рукава надставить нечем? Что-нибудь придумаем. Поройся-ка в моих тряпках.

Мияко принесла корзинку и поставила ее перед матерью. Та подняла крышку и стала ловко перебирать лоскуты – будто ассигнации считала.

– Вот тебе на рукава, вот тебе на подкладку, – сказала она, доставая фланельку в мелких хризантемах и кусок красной хлопковой ткани. Мияко взяла их и рассмеялась. – Тебе не нравится?

– Нет-нет. Просто я смотрела на тебя и думала, что в твоих тряпках что хочешь найти можно.

– Это потому, что я уже такая старая.

Мать смотрела на Мияко – та замеряла рукава. Потом спросила с самым невинным видом:

– А ты Таяма до сих пор пишешь?

– Пишу. Раз в месяц, – ответила дочь, уменьшив количество посылаемых ею писем ровно в три раза.

– Давно это у вас?

– Да уже четыре года.

Мияко глубоко вздохнула, будто хотела что-то спросить, но потом уставилась в пол.

– Вот ведь как: едва ты перестала носить это кимоно, началась война.

– Да.

– Ты стала взрослой в эту войну.

– Я чувствую себя беззащитной.

– Да, сейчас столько всего происходит, о чем мы в нашей молодости и помыслить не могли.

Сказав так, мать вышла.

«Ты стала взрослой в эту войну». Сейчас до Мияко дошел смысл этих слов, и все внутри у нее напряглось. Она подняла глаза к небу. Она думала о тех девочках, на юность которых пришлась война.

Мияко опять взялась за шитье и почувствовала какую-то новую любовь к этим лоскутам. У нее возникло странное ощущение, что все эти военные годы они дожидались ее. Когда она разделалась с одним рукавом, пришла тетка Мияко. Поскольку в передней послышался также звук тяжелых мужских ботинок, Мияко встала. Мать вышла встретить гостей.

Мать провела гостей в дом. Они молча прошли мимо комнаты Мияко. Мияко удивилась. Тут мать чуть приоткрыла дверь.

– Не знаю, что и делать. Тетушка Симамура пришла не одна, – озадаченно сказала она. – Завари чай, а я подам, – нервно закончила она и вернулась в гостиную.

«Уж не свататься ли пришли?» – с беспокойством подумала Мияко. Заварив чай, она заглянула в прихожую. Там стояли высокие офицерские ботинки. Увидела она и брошенную на пол офицерскую фуражку. Мияко протянула руку и, несколько поколебавшись, решительно повесила фуражку. Она вернулась к шитью, но пальцы у нее дрожали.

– Мияко, пойди поздоровайся с тетушкой, – позвала из коридора мать.

Тетушка представила Мияко лейтенанта Одзава. Она вела разговор, пристально поглядывая на Мияко. Потом сказала строго:

– Господину Одзава уже пора. А ты, Мияко, уж будь так добра, проводи лейтенанта до станции.

– Хорошо.

Мияко было привстала, но тут же села снова. Поманив ее одними глазами, мать вышла в коридор.

– Я им рассказала про Таяма.