– В баньку?

Мужу явно не хотелось никуда идти, но Каёко чуть не силой всунула ему полотенце с мылом.

Вот и хорошо, подумала Каёко – ей еще предстояло пожарить баклажаны. Муж всегда вертелся у плиты: поднимал с кастрюли крышку или сетку от мух, стоял над Каёко со своими советами – мол, так баклажаны не жарят. Каёко это раздражало, но он этого не замечал.

Вернувшись домой, муж отшвырнул банный сверток в сторону и рухнул на циновки гостиной. Лицо краснее прежнего, дышит тяжело. Каёко стала пристраивать ему подушку. Тут он вспомнил о ее существовании.

– Может, положить на голову холодное?

– Давай.

Она отжала мокрое полотенце и положила ему на лоб. Открывая доступ воздуху, раздвинула бумажные перегородки, стала обмахивать его большим круглым веером.

– Чего размахалась-то? Хватит.

Он сложил руки на груди и прикрыл глаза. Каёко отложила веер и помчалась покупать лед. Вернулась, положила его в грелку.

– Лед? Что-то он чересчур холодный.

Но не отказался, оставил грелку на лбу. Потом поднялся, вышел на веранду. Его вырвало какой-то белой пеной. Каёко поднесла стакан с соленой водой, но он даже не обернулся. Потом снова улегся на пол.

– Поел бы, проголодался ведь.

Краснота сошла с лица, оно стало каким-то зеленым.

– Возьми ведро, вытри блевотину.

После этого распоряжения дыхание мужа стало ровнее, и он заснул. Каёко некоторое время наблюдала за ним. Потом стала тихонько есть. Тут на крышу с шумом упали первые капли дождя, который перешел в настоящий ливень. Муж проснулся.

– У тебя там белье сохнет, забыла, что ли?

Каёко тут же бросила палочки для еды и побежала снимать белье. Пришла обратно.

– Эй, а бутылку мою пробкой заткнула?

И про бутылку забыла! Его лицо изобразило недовольство. Вздохнув, он снова закрыл глаза.

Плохой день выдался. Каёко проснулась – кожа зудела от укусов пробравшегося под сетку москита. Включив лампу, села на постель, стала поджидать. Но его нигде не было. Взяла веер, стала махать – думала, выгонит из какого-нибудь угла. Нет нигде. Тогда потушила свет, решила в темноте караулить. Наконец он сел ей на лоб. Тут она его и придавила. Все это она проделывала почти бесшумно – чтобы не потревожить сон мужа. Но сама уже заснуть не могла.

Проскользнув через стеклянную дверь, Каёко вышла на веранду.

Несмотря на полнолуние, было темно – небо заволокли тучи.

– Что это, не спишь, что ли? А утром тебя не добудишься, – раздался с постели недовольный голос мужа.

Каёко вернулась под сетку.

– Ты что, плакала?

– Нет.

– Лучше бы ты поплакала.

– Зачем мне плакать?

Муж повернулся к ней спиной.

2

Накануне Каёко поела несвежих устриц, и у нее разболелся живот. Но она не ложилась, сидела у жаровни и разговаривала с мужем. С некоторым напором Каёко снова стала упрашивать мужа рассказать о Митико. Он рассказывал спокойно и с расстановкой.

– Я понял, что нравлюсь ей, когда завел с ней разговор о замужестве: годы уже пришли, говорю. «Какие мужчины тебе нравятся?» – спрашиваю. А она мне как раз омлет жарит. Молчит. Я ей говорю: чего молчишь-то, скажи лучше. А она в свой омлет смотрит, говорит, на вас похожий мне нужен. Быстро так сказала. Куда ж тебе такой, говорю, пью я. А она: если столько пить, так мне и подходит. Сказала и на второй этаж поднялась.

Каёко уже не раз слышала эту историю о двоюродной сестре мужа, но рассказ ей нравился. Вот и сейчас она забыла про рези в животе.

– Ну и что ты решил?

– А чего думать-то? Она ведь мне сестра.