Собственно говоря, я находился в это время не на горе, а в ущелье. Оно было глубоким, горы отвесно вздымались сразу над берегами реки. Небо можно было увидеть, только запрокинув голову.

Небо еще сохраняло синеву, но вечерние краски уже тронули его. Те же цвета лежали и на белой гальке. Пока я спускался с горных высот, покойная тишь багряного леса наполняла мое тело, заставляя предчувствовать скорые сумерки. Воды реки были темно-синими. И вот, когда я изумился тому, что эта синева уже не в состоянии отразить лесной багрянец, я увидел, как огненный поток упал в реку. Это не было похоже на огненный дождь или столп искр. Просто стайки огоньков засияли над водой. Но огоньки действительно падали сверху – достигая поверхности воды, они исчезали. Я не видел, как огоньки летели вниз, ибо сами горы были окрашены красным. Я запрокинул голову и увидел, как по небу с невероятной скоростью летят сонмы огоньков. Из-за того ли, что они находились в движении, или же из-за того, что гряды гор справа и слева образовывали нечто вроде берегов, но только узенькая полоска неба казалась мне течением реки.

Это видение посетило меня вечером, когда я мчался на экспрессе в Киото и задремал. Я ехал туда, чтобы повидаться в гостинице с одной из тех двух особ женского пола, которые врезались в мою память, когда шестнадцать лет назад я лежал в больнице в связи с операцией на почках, пораженных мочекаменной болезнью.

Одна из них была в ту пору еще младенцем. Она родилась без желчного протока. Поскольку такие дети обычно не доживают до года, ей сделали операцию, соединив трубочкой печень и желчный пузырь. Я увидел мать в больничном коридоре с девочкой на руках. Я подошел к ним и сказал: «Все в порядке? Какая симпатичная!»

«Спасибо за внимание. Доктор сказал, что она умрет сегодня или завтра. Так что я еду домой – сейчас меня отсюда заберут», – тихо ответила мать.

Девочка спала спокойно. Ее кофточка с рисунком из камелий слегка топорщилась на груди. Наверное, из-за бинтов.

Моя бестактность в разговоре с матерью была вызвана той разжиженностью чувств, которая часто возникает в больнице.

В больнице находилось много детей с сердечными заболеваниями, которым требовалось хирургическое вмешательство. Перед операцией они весело бегали по коридорам, катались в лифте. Я часто разговаривал с ними. Там были дети пяти, семи, восьми лет. При врожденном пороке операцию полагается делать возможно раньше, ибо такие дети часто умирают в юности. Там были именно такие дети.

Одна девочка особенно заинтересовала меня. Практически каждый раз, когда я пользовался лифтом, она тоже садилась в него. Ей было пять или шесть лет. С самым мрачным видом она усаживалась на корточки в углу лифта так, чтобы находиться в моей тени. Ее колючие глазки светились, губы были непримиримо сжаты. Когда я спросил о ней медсестру, что ухаживала за мной, она ответила, что эта девочка имеет привычку каждый день по несколько часов кататься в лифте. И когда она сидела на диване в холле, глаза у нее оставались такими же колючими. Не раз пытался я заговорить с ней, но выражение ее лица всегда оставалось прежним. «С ней все будет хорошо», – сказал я сестре.

Потом я перестал встречать ее в лифте.

«Девочку должны были оперировать. Как у нее дела?» – спросил я сестру. «Операцию делать не стали, она вернулась домой. Ее соседка по палате умерла, и она стала говорить, что ни за что здесь не останется. Никто не мог уговорить ее».

«Но тогда она обречена на смерть?»

И вот я еду в Киото, чтобы увидеть ее молодость.

Я открыл глаза – осенний дождик барабанил в стекло. Видение пропало. Я задремал, когда первые капли дождя затуманили окно, теперь ветер с силой бросал струи в стекло. Капля путешествовала за каплей по оконной диагонали. Некоторым каплям удавалось пройти весь этот путь.