Видимо, Наодзи проникся ко мне доверием. Он написал роман и принес его мне. Признаться, я не одобрял его желания заняться литературой и находил даже, что это может быть опасно. Поэтому и не хотел хоть как-то поощрять его.

Роман Наодзи не отличался оригинальностью. Он пытался рассказать в нем о своей любви. Писал он и о братьях. Мне это не понравилось, и я прямо сказал ему:

– Ты попросту придумал, что твои братья – симулянты. Это видно с самого начала. Это портит роман и доказывает, что ты не можешь быть писателем.

– Что-что?

Он явно не мог понять, что я имею в виду.

– Нет, они точно симулянты. Старший брат утверждает, что не бросился со скалы только потому, что там вода замерзла. Разве так бывает?

– Почему бы и нет?

Самому мне не доводилось видеть этот водопад во время сильных морозов, но я легко могу представить себе оторопь молодых людей, собирающихся покончить в его водах свои жизни, когда они увидели, что он замерз.

Наодзи ответствовал так:

– Мне кажется странной сама идея тащиться на задворки Никко в такие холода, когда даже водопады замерзают. Те влюбленные, которые кончают свою жизнь, стремятся найти себе место поживописнее и сезон более подходящий. Никто не путешествует умирать к этому водопаду зимой.

– Это, может, и так, но…

– А в истории среднего брата тоже много чего странного. Разве может настоящий сумасшедший уговорить служанку уйти вместе с ним?

– А что тут такого? Может, это служанка подговорила его.

– Вот я и говорю – они заранее сговорились о его сумасшествии.

– В общем, я скажу тебе так. Если заранее исходишь из предположения, что братья твои – симулянты, ничего стоящего не получится. Вот если бы ты сказал, что существует возможность того, что они все разыграли, тогда, может быть, еще ничего бы вышло, – сказал я. Потом добавил: – Уж если ты решил про все это написать, тебе понадобится целая жизнь, чтобы понять – притворялись они или нет. А иначе выйдет ерунда.

Нельзя сказать, что в романе Наодзи совсем не сочувствовал братьям. Он давал понять, что, прибегая к мошенничеству и выбирая себе в жены женщин не своего круга, они выражали протест против средневековых порядков в помещичьей среде; писал он и о том, что патриархальная семья прежнего образца должна быть разрушена. Но потом его герои теряют свой запал. И получалось, что они проявили мужество только один-единственный раз.

Я почти не общался с братьями Наодзи, не знал, что они за люди, зачем живут, и потому не имел никакой возможности убедиться в том, действительно ли они приутихли.

Наодзи не нравились жены братьев, он презирал их за неродовитость и необразованность. Он нигде не писал об этом в открытую, но это было видно из того, как по-разному он описывал их и свою собственную возлюбленную. Кроме того, отец этого старого рода вызывал у него откровенное уважение, и Наодзи был совершенно согласен с ним, когда тот говорил о своих сыновьях как о выродках.

Ладно, про описание братьев еще хоть что-то можно сказать, но вот история его собственной любви, которая и составляла основное содержание романа, выглядела поистине банальной. Это потому, что его собственные чувства были такими заурядными. Он писал о своих бесконечных свиданиях, происходивших в Токио. Вот они гуляют по Гинзе, вот они смотрят кино… Вообще-то, писать про такие вещи – труднее всего.

Ввиду тех осложнений, которые возникли при женитьбе братьев, самому Наодзи была предоставлена полная свобода действий: ни отец, ни братья не сказали ни слова против, все прошло гладко.