Григорий погладил мягкое сукно столика, провел пальцем по зеркальной крышке инструмента, заметив, что на нем не было ни пылинки… Нет, никакого восторженного чувства, никакого замирания сердца от соприкосновения с великим, ничего похожего на восхищение, подобного тому, какое он испытал первый раз в Петергофе и Эрмитаже… Непонятные, чужие люди с незавидной судьбой…

— Моя бабушка так много и вкусно рассказывала про «fête», в которых она участвовала, что навсегда поселила во мне неистребимое желание отмечать русские праздники, — продолжал Петер разговор за ужином.

— Ваша бабушка была русской?

— Нет, но она была безнадежной русофилкой! Могла часами цитировать Чехова и Толстого. «Знаешь, Петер, — говорила она мне, — немцам и французам повезло, что русские — нация воинов, а не убийц и пиратов, как англичане. Если бы было по-другому, обе наши страны уже перестали бы существовать. Для России, как минимум дважды за историю, не было никаких проблем сделать с европейским национальным калейдоскопом то, что сделали англосаксы с индейскими племенами».

— За что же бабушка так не благоволила англичанам?

— Считала, что исключительно из-за их безумной политики Европа дважды за ХХ век по уши залезла в дерьмо мировых войн. Зато как она радовалась, когда Британию обманула их бывшая американская колония. В результате «лимонники» из империи превратились в заштатный островок в Северном море! Вот, кстати, моя бабушка в молодости.

— Красавица!

— Это во время войны. Она тогда была связной Французского сопротивления, а рядом с ней — её шеф и лучшая подруга, княгиня Вера Оболенская.

— Не знаю такую.

— Её в России почему-то мало кто знает. У княгини было скромное звание лейтенанта и очень большая, ответственная должность генерального секретаря Organisation Civile et Militaire. Её казнили в 1944, за восемь месяцев до капитуляции Германии. Если тебе интересно узнать больше — у нас в семейном архиве сохранились её письма и довоенные дневники.

— Конечно, интересно! Я увлекаюсь историей России…

— О! Тогда ты попал по нужному адресу, и десерт я попрошу подать в библиотеку!

Впервые в своей жизни Григорий увидел книжные стеллажи, стоящие сплошной стеной до третьего этажа, и почувствовал жгучую, как кайенский перец, зависть. Хотя нет, зависть — не то слово. Сожаление, что такое сокровище хранится в частном доме и никто из желающих не может сесть за стол и открыть бесценный фолиант.

— Я дважды пытался сделать из нашей семейной библиотеки публичную, — будто услышав мысли гостя, вздохнув, признался Дальберг, — даже организовал специальный фонд, но, — он безнадёжно махнул рукой, — заинтересовались только перекупщики. Остро в деньгах я не нуждаюсь и не вижу смысла перемещать книги из одной частной коллекции в другую. А вот, кстати, мы и пришли.

В самом дальнем углу библиотеки основание стеллажей с книгами представляли собой выдвижные ящики, больше похожие на бабушкины сундуки своей фундаментальностью и размерами.

— Вот тут личные архивы русских эмигрантов, их письма, дневники, мемуары, кое-какие личные вещи… К сожалению, из-за незнания мною языка не представляется возможным их хотя бы разобрать и каталогизировать…

Боже милостивый! Как же Григория тянуло отложить все дела и нырнуть с головой в эту живую историю! Но требовалось быть учтивым, благодарным и следовать плану хозяина.