— Моя племянница, которую этот солдат спас от верной смерти, и я лично — благодарим гостя за неожиданную и столь своевременную помощь и хотели бы хоть как-то компенсировать его хлопоты…

Произнося это, незнакомец не торопясь подошел к столику, небрежным движением кисти отодвинул в сторону жандарма и протянул руку капралу.

— Петер Дальберг к Вашим услугам, месье Буше. Благодарю за такое оригинальное спасение моей племянницы и приглашаю в любое удобное для Вас время посетить наш родовой замок Фризенхаузен. Если не против, можем отправиться туда немедленно. Завтра Новый год и я знаю, что русские крайне уважительно относятся к этому празднику. Отметим наступление последнего года тысячелетия вместе, если у вас не запланировано более интересное времяпровождение на новогоднюю ночь.

— Простите, а как Вы поняли что я — русский?

— О, Ваш бесподобный акцент слышен, даже когда Вы молчите!

— Ну, если господа жандармы не возражают… — пожал плечами Буше.

— Они не возражают, — улыбнулся Дальберг, увлекая за собой легионера.

После трех лет службы в Джибути и Боснии, вместо положенного отпуска, он ехал в родовой замок немецкого аристократа. Жизнь французского капрала Жоржа Буше, выпускника военно-медицинской Академии Григория Распутина и лейтенанта МОНС Георгия Новых, делала в его судьбе ещё один неожиданный, загадочный поворот.

Глава 14. Фризенхаузен

— Артём Аркадьевич, вас так долго не было, что случилось?

— Отдыхал, Гриша… И сейчас — тоже… Имею право…

— Так вы ко мне не по службе?

— Ну, кто к кому, это спорный вопрос. Да ты присаживайся, Гриша, в ногах правды нет, разговор будет обстоятельный… Посидим, выпьем по шоту «Тюламор»… Полюбуемся дикой природой…

Распутин присел на шезлонг, потрогал удивительно прохладную, будто подмороженную ткань, с удовольствием опустился в мягкое ложе и вытянул ноги. В венах головы вместо крови пульсировала боль, и Григорий, чтобы хоть как-то унять её, сильно сдавил виски руками. Крепко зажмурился… Не помогло. Под веки будто насыпали песок. Попытался открыть глаза и проморгаться. Не получилось. Поднял взгляд наверх. Над головой зеленели огромные, словно паруса, листья пальм, свисали лианы толщиной с корабельный канат. По ним с противными криками бойко бегали взад-вперед игривые мартышки, поглядывая на отдыхающих сердитыми глазами.

— Простите, Артём Аркадьевич, пить не буду, вчера хватило…

— Что, Гриша, головка бо-бо? — ехидно осведомился генерал.

— Не то слово!

— Не надо было мешать «Божоли» и «Курвуазье»! Дорвался до бесплатного… Смотри! То ли ещё будет….

— Умеете вы утешить…

— И не планировал! С чего это мне утешать предателя?

— А кого я предал?

— Известно кого — меня, себя, Ежова, Отечество своё предал…

— Как? Когда?

— Когда продался иезуитам…

— Я никому не продавался, товарищ генерал!

— А вчера, во время попойки, что ты писал?

— Это мы поспорили с Дальбергом насчет моих способностей, и я ему на память почти весь календарь за 1917 год по дням расписал… Дошли до весны, и Петер сказал, что достаточно, он признаёт свой проигрыш…

— На самом деле проиграл ты, Гриша! Теперь у иезуитов есть актуальный образец твоего почерка, и расписку о продаже тобой души и Родины сварганить сможет каждый подмастерье…

— Да какой Петер иезуит?.