Как молотком по голове стучит Шибай своими удивительными словами, и все эти слова понимают так, что есть одно наступление обыкновенное, с выгодой для «буржуазии», и есть другое, шибаевское, с выгодой для мужиков.

Заседание наше происходит в школе. Рассаживаемся на детских скамейках. По-настоящему бы грамоте учиться, а мы собираемся разбирать дела государственные. Возле черной доски не учитель сидит, а наш председатель Абрам Иванович Курносый. Помогаем Абраму Ивановичу, с молчаливого согласия комитета, мы, интеллигенты местные: диакон, сельский учитель и я. Курносый, хотя и не очень грамотный, но умный, широкий мужик, с нами он постоянно шепчется: «Вы как думаете, о. диакон, а вы как, Михаил Михайлыч?» – и потом уже, выслушав нас, говорит от себя. В минуты жаркого боя он добровольно уступает нам место, а сам почтительно стоит позади у черной доски. Так само собой сложилось это новое земство: вместо дворян – мужики, и мы, все те же бесправные и при дворянах и при мужиках интеллигенты, «третий элемент».

– Пункт первый, – объявляет Курносый. – Танеевская старуха просит лесу для избы.

И шепотом в нашу сторону:

– Вы как думаете?

– Передать в земельный комитет!

Совершается по-нашему.

– Пункт второй: инвалид просит хлеба.

За столиком у нас возникает спор, мы стоим, чтобы передать дело в продовольственную управу, а Курносому хочется накормить инвалида.

– Будет шептаться! – требует собрание. И передает дело в продовольственную управу.

– Третий пункт: малый нераспечатанный конверт.

– Почему же вы его не распечатали? – спрашивает диакон.

– Не получил полномочий!

В малом нераспечатанном конверте одно неважное заявление.

– Пункт четвертый: большой нераспечатанный конверт!

– Распечатать!

Ножниц нет, пальцы не слушаются, собрание терпеливо в глубоком молчании ждет. – Все пальцами, Абрам Иванович, все пальцами, – говорит диакон.

Конверт все не поддается. И вдруг Курносый, в величайшем изумлении, кладет на стол нераспечатанный конверт и разводит руками:

– Холстина!

– Вот так штука! – удивляется собрание.

Кто-то подает ножик, вскрывают холстинный конверт и, медленно развертывая, показывает длиннейшую бумагу.

– О-го-го!

Бумага оказалась наставлением о выборах в волостное земство. Долго мы ждем эту бумагу и, наконец, приступаем к выборам в избирательную комиссию. Вопрос о составе волостного земства для Соловьевской республики все равно, что учредительное собрание для всего государства, – серьезный вопрос. А соловьевцы первыми называют опять одного своего малограмотного Ивана Шибая. Хрущевских сразу взорвало:

– Не хотим вора!

Соловьевские отвечают:

– Вы сами воры, и вы воры, и мы воры, – теперь все равны!

Приятель мой, самый мирный мужик, слова никогда не скажет в тихое время по своей застенчивости, теперь вдруг нашел всю правду и весь красный, во весь дух орет. Но другой тоже во весь дух орет за свою правду, третий за свою. И вот все до одного орут во всю мочь, и никто никого не слышит.

Председатель давно уже стоит почтительно у черной доски, а за председательским столиком диакон. У диакона такая линия: во время крика прислушаться к большинству, и потом, когда крик спадает, взять слово и посредством лукавой притчи склонить меньшинство к общему ладу.

Мало-помалу большинство определяется: хотят Шибая.

– Товарищи, – выступает диакон, – некоторые граждане упорствуют здесь об Иване, потому что видят в нем бывшего уголовного преступника, сидевшего в остроге за воровство.