– Правильно, отец диакон!

– Кто не совершил из нас сей же грех тайно? Иван Шибай совершил явный грех, а вы знаете – явный грех мучит больше тайного.

– Явный, известно, больше.

– Потому что не всякий даже способен тайный грех за грех принимать, а явный мучителен, о как мучителен явный грех! Согласны товарищи?

– Согласны, согласны!

Предоставляют голос обвиняемому, пусть оправдывается.

Иван сказал:

– Товарищи, я девять лет назад был судим, вам известно за что: по младости лет покусился на дьячихино добро. С тех пор я оправдал себя политикой: я страдал в тюрьме за политику!

Горяч наш народ, но отходчив: и соловьевские, и хрущевские уже согласны и рады избрать несчастного пострадавшего за политику человека.

– Ежели, – говорят, – не избрать нам Шибая, то кого же избрать? Иван – человек весь тут: и штаны его, и рубашка рваная, и башмаки бабьи, нет у него ни кола, ни скотины: маленький человек.

Так на глазах у нас творится сказка про Ивана-дурака: не хозяйственный умный человек выбирается посадником соловьевского народоправства, а самый завалящий шибаишко!

– Кто против? – спрашивает диакон. – Никого? Единогласно избирается.

Потом также криком избирается еще человек десять кандидатов из «видимых», то есть здесь присутствующих.

– А можно из «невидимых», отец диакон?

– Из видимых и невидимых можно!

Выбирается еще десять невидимых. И потом до позднего вечера на выгоне перед училищем идет баллотировка шарами.

Учитель подает шары избирающим и после голосования подсчитывает шары, диакон выкликает список членов комитета, после диакона я выкликаю членов совета крестьянских депутатов. Вначале все идет гладко, но вот уже через час всем наскучило, разбредаются, кто в чайную, кто куда. Мы охрипли, по десять раз выкликая одно и то же имя. Раздумье берет и досада. Раздумье о том, как хорошо у нас складывается сказка об Иване-дураке и как трудно – сделать Ивана председателем избирательной комиссии, как ужасно будет ему трудно, малограмотному, делать список избирателей всей волости. А досада берет, что вот мы же тут грамотные, совсем уж бескорыстно тут весь день работаем, хрипнем, и никто не подумал кого-нибудь из нас предложить в кандидаты, потому только, что мы собственники и в сказку об Иване-дураке не годимся…

Когда приходит моя очередь, я говорю себе: «Сказка сказкой, а дело делом!» – и кладу назло всем Иванам налево. Удивляет меня одно: кто-то еще кладет второй неизбирательный шар. Раз подсчет, два, три, и вот мы встречаемся глазами: это человек в синей поддевке, Пузырь, представитель от мелких земельных собственников из крестьян. Пузырь во время перерыва отводит меня в сторону и тихо спрашивает:

– И вы за царя?

– Что-о?

– При народе, конечно, это нельзя говорить, а ведь при Вильгельме будет лучше?

– При Вильгельме?

– Ну что ж, Вильгельм, мы его и не увидим. Велят куда-нибудь платить – ну, я заплатил дань, а остаток жития мой уж, собственный. Они же, пролетарии эти, берут все без остатка. Мыслимо ли так жить, нет, уж лучше Вильгельм!

Так вдруг мне в дальнейшей баллотировке представилось класть шар с Пузырем за Вильгельма, или со всеми за Ивана-дурака. И в несколько минут пробежала в уме вся моя жизнь, и вся безалаберщина, и всякие безобразия, и счастливые находки, и невидимый град Китеж. Как вспомнил про невидимый град, «нет! говорю себе, все равно пропадать, пропаду с дураками». И опустил свой шар за Ивана.

В хозяйстве не работа бьет земледельца, а забота. Уморился и отдохнешь.