И разумеется, он нашёл. Мысль пришла к нему совсем легко, просто, как благословение небес.

— Накануне отъезда мне пришла в голову мысль посмотреть еще раз «Ромео и Джульетту». Я был пренеприятно удивлен, констатировав, что мисс Мур не справляется с ролью. Не хочу сказать, что у нее нет таланта, но она не обладает той высшей степенью невинности, которая необходима, чтобы быть Джульеттой. Не стану от вас скрывать, что констатация этого факта особенно тягостна для меня, учитывая ту дружбу, что связывает меня с малышкой, и то, как может отразиться на ее карьере подобное заявление, исходящее из моих уст. Я долго колебался, но до того, как сесть в самолет, мне захотелось прояснить ситуацию до конца. Я провел ночь, размышляя о фильме. И я принял решение. — Он выдержал небольшую театральную паузу, которую ждали от него. — Я решил вырезать мисс Мур во всех сценах этой роли. Я полностью переделаю ее с кем-нибудь другим.

— С кем?

— Еще не знаю. Может быть, с моей женой. Не все зависит от меня.

Он ликовал. Он сунул в рот конфетку и, улыбаясь, смаковал ее. Вот что по крайней мере в течение нескольких дней продержит их на нужном пути. Разумеется, это было довольно подло по отношению к малышке Мур, но разве она не была перед ним в долгу, и, кстати, разве не она сама только что заявила, что сделает для него все что угодно? Такого рода утверждения не прощаются. За это платят сполна. Он посмотрел на журналистов — после минутного замешательства они воззрились на него с уважением, которое вызывает у вас человек, у кого всегда найдется для вас кусок хлеба с маслом.

Один из французов задал вопрос местного значения:

— Раз уж вы продлеваете свое пребывание, месье Боше, рассчитываете ли вы принять участие в карнавале?

— Не напрямую, — сказал Вилли. — Во всяком случае, уверяю вас, мне чертовски приятно видеть, как все эти деньги расходуются на конфетти и хороводы, а не на пушки и боеприпасы.

А вот это было сказано для того, чтобы досадить голливудской студии и поддержать свою смутную репутацию человека левых взглядов. Он предложил журналистам по бокалу шампанского и с облегчением смотрел, как они дают деру. Он подумал также, что малышку Мур ожидает самый сильный удар в ее жизни, и на какой-то миг почувствовал себя спокойным на свой собственный счет. Но лишь на какой-то миг.

— Как себя чувствует лазурный уголок, переодетый в Вилли Боше? — произнес с ним рядом чей-то голос.

Это был Бебдерн. Вилли пристально взглянул на него, но тот, похоже, был попросту пьян. Они вышли на Английскую набережную, но там было полно солнца и моря, и это заставляло думать об Энн.

— На Эспланаде Пайон есть аттракционы, — сказал Бебдерн. — Мы могли бы покататься на карусели.

Вилли охватил настоящий порыв нежности к этому человечку. — Он взял его за руку: — Пойдем, дорогой.

Они провели два часа на карусели, катаясь на деревянных лошадках, затем пошли перекусить на площадь Массена и вернулись к лошадкам, но Бебдерн почувствовал себя нехорошо, и его пришлось оттуда снять. Он поступил неправильно, выбрав розовую лошадку; его затошнило из-за цвета, объяснил он, а не из-за того, что он кружился. Вилли все время оставался на белой лошадке, но это ему было привычно. Он еще с полчаса продолжал кружиться. Худо — бедно ему удалось перестать думать об Энн, но как только он ставил ногу на твердую землю, все начиналось снова. Он силился представить, о чем же старается не думать Бебдерн, пока кружится на своей собственной лошадке, — наверняка о женщине, которую так и не повстречал, или же о шлюхе, которую повстречал, — кружась двадцать четыре часа на деревянных лошадках, вам уже никак не удастся разжать тиски идеализма, забыть про окружающие вас тягостные социальные реалии, — он думал об этом сугубо для того, чтобы доставить удовольствие коммунистам, чтобы повыдергивать у них зубы.