— Надо же, взгляните-ка на это, — сказал Вилли. — Вы такое видели?

— Люди на земле — как сильный взмах крыльев. В этот миг я слушаю шум, который производят ваши крылья, Вилли, вот и все. Это тяжелый и плененный шум, но в этом-то и состоит его благородство.

У блондиночки было настолько простодушное и идиотское выражение лица, что она одна могла провалить все дело. Было ясно, что она впервые сталкивается с интеллектуалами — идеалистами. В какой-то миг Бебдерн заметил, как рука малышки Мур нежно гладит затылок Вилли.

— Хе-хе-хе! — торжествующе скорчился он от смеха. — Нежность, нежность, а значит, чистота! Очко в мою пользу!

— Да оставь ты в покое мои волосы! — завопил Вилли, который уже не в силах был вести себя по-мужски в окружении такой чистоты.

— Иероним Босх попытался до вас, и у него не получилось! — вопил Бебдерн. — Ни у гестапо, ни у диалектики, ни у Сибири, ни у реализма, ни у стахановского движения, ни у Форда, ни у Пикассо, ни у сюрреалистов, ни у кого не получилось. Оно остается чистым, полностью чистым, и никто ничего не может с ним поделать. Нет, бедный малыш Вилли, не тебе с твоей задницей преуспеть там, где потерпели крах Гитлер и «цель оправдывает средства»! Оно остается чистым, оно остается чистым!

Он прыгал вокруг кровати, показывая нос Вилли или тому, что оставалось от Вилли, похожий на маленького бесенка чистоты — а других и не бывает, — выскочившего из своей коробки, тогда как блондиночка, считавшая их пьяными, силилась всем своим видом показать, что она утонченная штучка и не раз видела такое на вечеринках, а Вилли тщетно пытался засунуть в бутылку ящериц и крысиные усы, змеиную кожу и чернила, и мышиные хвостики, и кроличьи лапки, и все это залить слюной; Сопрано по-прежнему не показывался, колдовства не было, и зло выглядело как маленькая кухонная спичка, пытающаяся бороться с адом чистоты. И у Вилли не то что не получалось не думать об Энн, а напротив, он все время о ней думал.

— Нет, Вилли, — жужжал Бебдерн. — Никакому угнетению это ни разу не удалось, никакому преследованию, ни концентрационной вселенной, ни материалистическому бреду. Подумайте, какие шансы могут быть у вас с вашей малюсенькой задницей! Вы ничего не докажете.

— Произведение искусства ничего не должно доказывать, — заявил Вилли с достоинством.

Он поднялся. Блондиночку внезапно озарило. Они наверняка экзистенциалисты. Она удивилась, что не догадалась раньше. Это ее настолько успокоило, что она тут же заснула.

— Вот видите, — ликовал Бебдерн, указывая на нее пальцем. — Она даже засунула большой палец в рот, прежде чем уснуть: невинность, показывающая вам рожки.

Вилли начало казаться, что вот-вот вернутся их родители и спросят, как это случилось, что они еще не спят. Айрис, сидя в кровати, как благоразумная девочка завязывала свои длинные черные волосы, и, быть может, это и вправду было благоразумием, и то, чего не знает о жизни детство, — ну что ж — нужно постараться это забыть. Он подошел к кровати, и Айрис улыбнулась и подвинулась, освобождая ему место.

— Я лягу спать на диване в гостиной, — сказал Вилли. — Я храплю. Пожелай спокойной ночи своему братику.

Он поцеловал ее в лоб.

— Вилли? — Да.

— Это правда, что ты собираешься вырезать меня в «Джульетте»?

Вилли просто остолбенел. Так она знала, но за весь вечер даже не обмолвилась. Она ему улыбалась, во взгляде — никакого упрека.

— Возможно, я еще не уверен.