– Да. Кажется, так.

– Кажется или так? Миз Рен, я не хочу, чтобы мной манипулировали, чтобы меня утешали и успокаивали! Я хочу ответов, мать вашу! Четких, понятных ответов!

– Ваша дочь как минимум шестая жертва серийного убийцы, маньяка, который орудует в разных штатах.

– И как этот… тип… нашел Эбби? Как они встретились? Как познакомились?

– Не знаю. Насколько я поняла, дело взяла федеральная опергруппа, и его пока только-только начинают раскручивать. Они тоже ничего не знают. Никто не знает.

– Но есть же что-то, что вы знаете?

– Да, что будут еще жертвы, такие, как Эбби. Пока его не остановят.

– Кто остановит? – Голос сенатора Уолдена ровный, холодный и безжизненный, как глыба льда. Целый айсберг. – Опергруппа?

– Они сделают все возможное, чтобы его найти.

– Я не спрашиваю, найдут ли его! Я спрашиваю, остановят ли! А, миз Рен? – Еще больше льда, сверкающего, изнуряюще холодного. – Я знаю о ваших подвигах и знаю, что у вас тоже есть дети и вы должны понимать, чего я хочу. Но спрошу прямым текстом. Эти опера готовы перевернуть все вверх дном, чтобы остановить урода, который убил мою дочь и вышвырнул, как мусор?

– Уверяю вас, они отличные, замечательные профессионалы.

– Мне не нужны профессионалы, миз Рен. Не нужно раскрытие, не нужно правосудие. Я сейчас хочу… выместить зло.

Линнея не спорит: ей ли не знать, как важно прожить гнев?

– Простите, я не хотела, чтобы наш разговор вышел вот таким. Мы собирались рассказать лично, глаза в глаза. Однако скоро с вами свяжутся из опергруппы, и я посчитала, что лучше вам обо всем узнать от меня.

– Сколько раз вы сообщали людям такие новости?

Свободной рукой Линнея нащупывает шрамики вокруг глаз, чувствует, что тик усилился и начал доставлять все больше неудобств. Прикасается к нежной коже, проводит пальцем по отметинам, оставшимся от последнего дела.

– За столько лет – слишком много, сэр.

– Воспитание Эбби мне далось очень тяжело, – после долгой паузы делится сенатор Уолден. – Нужно было и с ее гневом справляться, и со своим собственным. Потом мальчики, депрессия, наркотики. Я видел, как она растет и так сильно меняется, что даже не верилось. Однако в моих глазах она не стала взрослой женщиной, я по-прежнему смотрел на нее как на красивую маленькую девочку, которую сначала носил повсюду, а потом водил за руку. Даже за всей ее озлобленностью я видел кроху, какой она когда-то была. – Он общается не столько с Линнеей, сколько с самим собой, и ему очень надо выговориться, услышать собственные слова. – Я не видел ее за воспоминаниями. Взять, допустим, день, когда ей было восемь: мы приехали в Рехобот, и ее сбила с ног волна; дочь прибежала ко мне, одновременно и смеясь, и плача. А как мы встречали Рождество в Нормандии? По-моему, тогда аж три дня кряду шел снег, а мы смотрели на него и считали снежинки – их было море. Помню, как Эбби написала первую песню. Помню ее голос. Когда-то я говорил ей, что она мое солнышко, луна и звезды, и я даже не знаю, можно ли любить человека сильнее… – Толстая корка льда в его голосе наконец дает трещину. – Вообще не представляю, как можно перестать вот так любить.

– Будь они здесь или там, – отвечает Линнея, – они не дают нам покоя.

Она помнит одну из шестнадцатилетних жертв Коннора Уайета – Рамону Калдуэлл. Та обожала фиолетовый цвет, и в сарае за домом Эдит Уайет ее нашли в фиолетовом платье.

Линнея всех помнит.

– Я знал, что вы поймете, – говорит Уолден. – Спасибо.

– Что вы, я ведь ничего не сделала.

– Сделаете. Непременно, – добавляет сенатор и тихонько кладет трубку.

Линнея еще долго сидит в безмолвной тьме, а потом одевается и идет по улице к бару-ресторану «Эш-стрит».