– Зачем вы здесь, христианин? – спросила она наконец без выражения.

Тень улыбки всколыхнула густую серую бороду.

– Я то же самое мог бы спросить и у тебя, дочь моя.

– Я не из вашего стада овца. – Форсквилис хотела было пройти мимо.

Корентин поднял посох.

– Подожди, умоляю.

– Зачем?

– Ради Иса.

Форсквилис рассматривала суровые черты. Бормотало море, курился туман.

– У вас было видение, – произнесла она.

Он кивнул.

– И у вас.

– Я его ждала. Сострадание смягчило его слова.

– Ужасная цена. Мое явилось мне из любви.

– Что в нем открылось?

– Что вы отправились искать средство от поглощающей Ис болезни. Я знаю больше, чем могу вам сказать здесь и сейчас, что‑то из того, что вы сделали, – запрещено. В вашем понимании – нет. Но я знаю, что вы просили хлеба, а получили камень.

Минуту Форсквилис стояла не двигаясь, прежде чем спросила:

– Вы поклянетесь молчать?

– Вы примете клятву христианина?

– Я возьму с вас слово чести.

– Оно ваше. Форсквилис кивнула.

– Вы много лет среди нас, – сказала она. – Я вам верю. Что ж, мне мало что есть рассказать. Это касается Дахут. Этого не могло случиться, и вы назовете пророчество слишком грозным, но она была доведена до отчаяния. Через свое искусство я получила некоторые предостережения и… последовала им. Дахут не исполнила их. Она не уступила, более того, ради своей цели она готова пройти через ад и океан.

– Одержима, – зловеще произнес Корентин. Форсквилис протянула руки из‑под пропитанной водой мантии.

– В Исе сказали бы, обречена. Будь это, как могло бы быть, этой ночью я бы узнала, что могу сделать, чтобы всех нас освободить.

Корентин ждал.

Лицо Афины исказилось мукой.

– Я ничего не могу сделать! Мне нельзя  ничего делать. Мои губы под замком, умения в оковах, чтобы я не помешала богам отомстить Граллону. Так мне велели.

– Что если вы не повинуетесь? – спросил Корентин.

– Ужас снизойдет на Ис.

– Как языческие боги послали на Фивы чуму за прегрешение Эдипа. Но за праведность Грациллония их месть падет на вас. Истинный Бог не здесь, дочь моя.

Форсквилис сжала кулаки.

– Попридержите свои проповеди!

– Хорошо, хорошо. Значит, вы должны отойти в сторону, в то время как Грациллоний идет навстречу своей погибели?

Форсквилис сглотнула, заморгала, резко кивнула головой.

– Зачем вы ко мне обратились? – продолжал Корентин все тем же тихим голосом.

– Вы можете ему как‑нибудь помочь, хоть каким‑то образом? – закричала она.

Туман расступался, испарялся. Его пронзил луч солнца.

– Это на его совести, – сказал священник, – и на совести Господа.

Форсквилис жадно глотнула воздух и быстро зашагала прочь. Вскоре она затерялась в тумане. Он остался помолиться о милосердии к каждой душе, сбившейся с пути.

IX

Сгущались сумерки. Все больше звезд было видно. Церемониальная дорога вилась бледной лентой между лугом и вершинами справа, Священным лесом слева, где промеж дубов стонал ветер. Впереди едва маячил Ис.

Дахут ехала домой верхом. Прежде отец потребовал бы, чтобы ее сопровождал эскорт, хотя на суше в те дни было безопасно, но теперь она рвалась к независимости – и не потому, что в последнее время они не встречались.

Из леса мягкой походкой вышел человек и вприпрыжку побежал за ней по пятам.