Будик прошел рядом с деревом. Грациллоний видел, в каком месте ветка не даст ему отвести щит влево. Ослабив напряжение в правом колене, Грациллоний повернулся на левой ноге и ударил в эту сторону. Будь он таким же молодым, как Будик, он бы уклонился от острия. Будик был для него слишком быстр, всем телом качнулся влево и поймал его наконечник щитом. Тот с глухим стуком воткнулся в дерево. Будик вонзил клинок ему в руку. Грациллоний едва успел прийти в себя. Из царапины от локтя до запястья сочилась кровь.

– Ха! – ворчал Будик и нападал на него. Некоторое время они стояли, прижавшись щитом к щиту, кололи и рубили вверх‑вниз, туда‑сюда. Каждый неоднократно пытался воспользоваться трюком, поймать обод, но другой был настороже и этого не допускал. Они продолжали, вонзали, рубили, защищались, били, железный шторм.

Когда они выдохлись и сделали передышку, отступив на несколько шагов друг от друга, Грациллоний дрожал. В горле у него сжалось, словно у мумии, и он стремительно вдыхал и выдыхал воздух. От пота одежда намокла, он почувствовал, как та начала замерзать. Ледяная полость пульсировала, приближаясь к нему, отступала в необъятность, снова сжималась.

«Неужели я задыхаюсь? – спрашивал он себя. – Неужто я все так же слаб, как после того, как у меня срослись кости? Я думал, что у меня лучше получится».

Он взглянул на тени деревьев с ледяными листьями и осознал, что борьба шла дольше, чем он рассчитывал. У Будика дыханье было глубоким, но ритмичным. Он улыбался любопытной, доброй улыбкой.

– Ты умрешь, старик, – хрипло сказал он. – Хочешь облегчить свою кончину?

Грациллоний покачал головой.

– Скорее ты.

Лицо Будика стало горестным.

– Ты ведь знаешь, я терпеть этого не могу. Мне придется тебя убить, но дай мне, пожалуйста сделать это чисто и безболезненно. Тогда мы снова сможем стать друзьями, когда встретимся в аду.

И опять проснулось изумление.

– Ты и впрямь думаешь, что обрекаешь себя на Тартар? – выпалил Грациллоний. – Во имя Господа, любого бога, почему?

Будик обдумывал новое наблюдение.

– Дахут стоит чего угодно, – сказал он.

– После того, как убьешь ее отца?

Голос Будика дрогнул.

– Она – для меня.

Ярость, что вспыхнула в груди Грациллония, была ни с чем не сравнима в его жизни. Она заморозила весь мир. Ее белый дым заполнил все время и пространство. Она выжгла гуманность, смертельность, божественность, не осталось ничего, кроме льда и превосходной логики, что делать.

Центурион сделал шаг вперед.

– Солдат – внимание! – закричал он.

И в тот момент, когда Будик замер в силу овладевших им привычек и преданности, Грациллоний его настиг. Будик пришел в себя. Грациллоний скользнул краем щита под краем щита противника. Все свои последние силы он бросил в движение, поднявшее защиту Будика. Будик пошатнулся. Он ударил. Его оружие остановилось на кольчуге врага. Острие Грациллония вошло ему в горло. Больше он ничего не мог сделать. Он пошатнулся, упал на колени, всем весом навалился на руки и задрожал.

Он достаточно сделал. Кровь лилась алой струей. Там, где она обжигала снег, валил пар. Будик отклонился на дерево. От удара дерево сотряслось. Посыпались сосульки. От этого на Будика обрушился короткий яркий дождь ножей. Он соскользнул вниз. Плечи и голова поддерживались стволом, а он искал глазами Грациллония.

Шевелил губами. Он приподнялся на руках. Просил ли он прощения? Ни слова, коль скоро он умер.

Слишком плохо, подумал Грациллоний. Если б я взял тебя живым, то выпытал бы у тебя, что ты подразумевал под непристойностью.