|
Оправившись, продолжил: – Подобные видения зачастую случались и прежде. Гомер рассказывает, как боги являлись героям, сражавшимся под стенами Трои. Древние римляне видели на озере Регилл скачущих перед ними Кастора и Поллукса. Константин утверждал, что однажды в небе перед ним стоял Крест Иисуса, и в этом знаке он узрел, что станет августом. Мы тоже, когда в первый год моего правления встретили скоттов, убили их всех до последнего, не смотря на то что там показалась громадная старуха. Мне казалось, что я сам ее видел. Ты помнишь. Бог, или демон, или это был бред? Кто знает?
– Ты уклонился от ответа, – безжалостно сказала она. – Кто это был, или что? – Я слышал, как исанцы говорили, будто это был Таранис. Христиане среди моих легионеров говорят об ангеле. Кто знает? – И все же, ты… ты назвал его Митрой, не правда ль? Он собрал все, что было в нем вызывающего. – Да. Я имел на это право. И могу свободно верить, что Он мне ответил. – Как я узнала, атрибутика этого существа… – Спокойствие ее растаяло. Она задрожала. – Пусть будет кто‑то еще. Кто‑то… – Что? – Он наклонился, чтобы взять ее за руки. Они были холодные. – Да как ты можешь так говорить? Когда сам Митра пришел спасти Ис… – Как изгой на последней ферме, где собаки уже не идут за ним по следу, – захныкала она. – О, Граллон, я хочу тебе сказать, что предзнаменования плохие, плохие. Боги Иса так много вынесли. Усмири свою гордость! В Грациллонии нарастала ярость. – Я прошу лишь, чтобы они следили за моей честью, как это делает Митра. – Ее страдания попридержали его норов. – Но что за предзнаменования, дорогая моя? Твои сестры сегодня совсем не казались напуганными. Форсквилис сглотнула. – Я им не говорила, как и тебе не могу объяснить, поскольку они не так ясны, как падающая над некрополем звезда, или рожденный двуголовым теленок, или даже не гадания, или лицо в дыму. Нет, лишь сны, голоса, полууслышанные в ветре или в водах, охвативший меня холод, когда я хотела помолиться. Королевам я могу рассказать только то, что боги встревожены, а то они, естественно, знают и так. Я не говорила им, как то ощутимо. Форсквилис встала с места, села к нему на колени, прильнула, спрятав лицо у него на плече. – О, Граллон, Граллон, будь осторожен с Ними! Мы не должны тебя потерять! Он крепче прижал ее, погладил и пробормотал слова утешения. То, чего она видит, ему не досягаемо; но ему не стоит говорить ей об этом, правда? Он успокоит жену как только сможет, а потом вновь встанет на защиту ее, и Дахут, и Иса, тихо произнося имя Митры. Ее объятия перетекли в дикие, стремительные поцелуи, вместе со стремлением быстрее избавиться от одежды, пока они не очутились вдвоем на полу.
II
Факелы на бульварах и фонари вдоль улиц, у их подножий ночь превратилась в сияние восхода, освещая путь идущей вперед золотой молодежи, а Дахут ждала их за воротами дома своего отца. В Исе пульсировала заунывность арфы и флейты, сердцебиение барабана, приветствуя тех, кого принцесса пригласила танцем прогнать тьму, чтобы утреннее солнце смогло увидеть, как ярко сверкает радость Дахут – победа ее отца. Золотом вспыхивали крылья орла и бронзой открытая дверь, по отполированному полу дворца неслись колесницы, в сонном ладане воздуха возвышались колонны, а свет лампы в распущенных волосах Дахут превращался в живое золото. Шелковые рубашки и пурпурные подолы струились, ниспадали и вертелись в круговороте, там, где кружились танцоры, мерцало серебро и тлел янтарь. Смеялась музыка, и смех пел вокруг пар, а впереди всех шла Дахут, быстрейшая из быстрых. Знатные девушки были прекрасны, а отбивающие веселый такт мужчины – красивы. |
