– Да почему, ничего удивительного, – ответил скотт. – Ты не достаточно долго здесь жил. У нас дома про такое говорят, что осень мягкая и сухая.

Карса просиял.

– Так ты думаешь, Грациллонию от этого хуже не станет?

– А, вот что тебя гложет? Что ж, и меня, и меня.

– Не обижайся, дружище, но ты язычник, хоть и не типичный. Ты разбираешься в этом народе получше, нежели христианин с Юга.

– Я посвящен Митре, – холодно сказал Томмалтах.

– Знаю. – Карса положил свою руку ему на плечо. – Хотел бы я, чтобы ты избрал правильную веру! Но я имел в виду то, что ты родом из поднебесья, ты способен видеть, как осуществляется зло в душах людей. И ты меня выручил. Спасибо тебе.

Томмалтах некоторое время смотрел на него, пока они шли, и лишь потом медленно произнес:

– Ты надеешься, что Грациллоний устоит – будет в состоянии устоять – от того, чтобы не жениться на собственной дочери.

– Надеюсь? – воскликнул Карса. – Я молюсь! Каждый день, даже чаще, падаю ниц, заклинаю бога сберечь ее чистоту. – Переведя дух, он огрызнулся. – А ты нет?

Томмалтах искал несвойственные ему слова.

– Ну, если Дахут действительно станет верховной жрицей Иса, это останется в мечтах. Никогда не слыхал, чтоб они когда‑нибудь заводили себе любовников. И раз ее отец говорит, что Митра запрещает брак, я ему верю, поскольку сам еще не сведущ в большинстве Мистерий. И все же, что станет с милой бедняжкой? Как она хоть когда‑нибудь сможет освободиться, чтобы устроить свою собственную жизнь? Чудеснее всякого чуда, как она сможет стать королевой вроде тех, что у нас уже есть. Хотя, насколько это вероятно?

– Хочешь сказать, – сурово спросил Карса, – если ее отец сдастся и растление произойдет – ты дашь этому продолжаться неотомщенным?

– Он мой  отец в Митре, – с трудом сказал Томмалтах.

– Я поклялся перед Господом, – заявил Карса, – что если он это с ней сделает, я его убью.

III

Сквозь облака летела полная луна. Там, где она их касалась, они серебрились, вокруг же оставалась дымка. Ледяной ветер обдувал долину, свистящую лощину. Он срывал с деревьев сухие листья и бичевал ими дорогу, по которой бежала Дахут.

Она завернула в Священное Место и остановилась. Дыхание рвалось в нее и из нее. За плечами развевался плащ. Капюшон опущен, и из наспех заплетенных кос выбивались спутанные локоны. Промеж трех темных корпусов тускло мерцали булыжники двора в приходящем и уходящем свете. Позади в Лесу скрипел Выборный Дуб. То и дело Молот ударял в Щит, и продолжал звучать замирающий звон.

Дахут воздела руки. Красный Дом стоял погруженный во тьму, король и слуги спали, но кто‑то мог запросто проснуться. Она заговорила нараспев:

– Ya Am‑Ishtar, ya Baalim, ga'a vi khuwa. Произнеся заклинание, мягко ступая, двинулась вперед. В лунном сиянии были видны разомкнутые губы, обнаженные зубы, оскал победителя в битве.

Однако она медлила всякий раз, когда под ее весом скрипели деревянные ступеньки; и засов она отодвигала с предельной осторожностью, приоткрывая дверь каждый раз на один дюйм. Едва щель стала достаточно широкой, она проскользнула внутрь и сразу ее закрыла, так тихо, как только возможно.

Прислушалась. Сквозь заглушённые стенами ночные звуки она слышала храп со скамей, где лежали люди. Поначалу в зале было темно, как в могиле, потом она смогла разглядеть некоторые черты изображений, чтобы разобраться. Идолы на колоннах вырисовывались четче, чем они были в действительности.