Ктоо‑оо  , вымолвил ветер.

Дахут встала на ноги. Светящиеся в темноте, градом катились слезы.

– Я спасу тебя, – с мольбой в голосе произнесла она, – я вынудю тебя исполнить волю богов. Еще не слишком поздно.

Она неуверенно направилась к нему. Он поднял руку со скрюченными пальцами.

– Так вот до чего довели тебя твои боги, дитя мое? – и тон его был вялым.

– О, отец, я так боюсь за тебя, и я так тебя люблю.

– Ты не знаешь, что такое любовь, ты, раз… раз могла подумать, будто в темноте мужчина не узнает свою милую. Иди. Уходи. Сейчас же.

– Отец, утешь меня, обними меня.

Она подошла настолько близко, что увидела, как его лицо повернулось к ней в маске Горгоны.

– Иди! – заорал он. – Пока я не убил тебя!

Он бросился на нее, как разъяренный зверь. Она увернулась и убежала. Она слышала, как он кричит за ее спиной:

– Дахилис, Дахилис! – и начал душераздирающе рыдать, как человек, никогда этого раньше не делавший.

Дахут, обнаженная, бежала по дороге к Ису. Она тоже плакала.

Облака все больше и больше заглатывали луну. Ей нужно было пройти незамеченной через Верхние ворота, в мирное время всегда открытые, как и тогда, когда она уходила.

Ветер хлестал ее холодом. У нее под ногами кружились и шуршали сухие листья. Над головой прохлопали крылья филина. Он исчез вместе с луной.

IV

Виндилис навестила Ланарвилис дома. Они удалились в личную комнату. Горели лампы, чтобы разбавить унылость дождливого полудня. В их отблеске выделялись голубой и алый цвета восхитительных тканей, слоновая кость и деревянные жилки мебели, блеск серебра и мерцание стекла. Одетая в черное, изможденная фигура Виндилис казалась опровержением этому разноцветью. Она прямо села на стуле напротив тахты, на которую Ланарвилис почти что упала.

Виндилис перешла прямо к нападению:

– Время для принятия решения уже прошло. Те из нас, кто чтит богов и боится их гнева, должны сомкнуть ряды.

– Это… мы все… даже, если не согласны, что это самое мудрое решение, – пробормотала Ланарвилис.

– Вопроса о мудрости быть не может. Осмотрительность – это безумие. Пусть лучше Ис окажет открытое неповиновение мощи Рима, чем откажется от своих богов.

– И что нам, по‑твоему, придется сделать? Виндилис вздохнула, а в ее взгляде теплилась ненависть.

– Молиться о знамении; и в то же время быть к нему готовым. Я обратилась к тебе, потому что ты набожна, сестра моя, куда набожнее некоторых из нас. Хоть ты и поддерживаешь Граллона. Ланарвилис выпрямилась.

– В качестве нашего заступника перед Римом. Для этого требуется поддерживать его авторитет и в других отношениях. Мне нет нужды одобрять или хотеть продолжить противостояние.

Виндилис кивнула.

– Я не говорю, что мы сразу должны его обвинить или требовать свержения. Но и страдать от его богохульства мы больше тоже не обязаны. Если только он не раскается и не сделает Дахут, Избранную, матерью новой эпохи – не сделает ее королевой, причем в скором времени, надо его как‑то сломить иначе. В противном случае Рим завоюет Ис не вытащив ни единою меча.

Ланарвилис нахмурилась.

– Продолжай.

– Начнем с того, что сплотим тех из Девяти, которых сможем. Жестоко так говорить, но некоторых из нас он обманул. Бедная, глупая Гвилвилис; что ж, боги на некоторое время вывели ее из игры. Бодилис – Бодилис, как и он, хочет верить, что новая эра будет совершенно отличной от прошлой. Этим двум мы рискнем довериться.