– Вы уверены, что вам не будет лучше, если я уйду? – Он хотел уйти, не постигал, зачем ей, чтоб он остался, хотя она и замахала рукой, хотя она и ответила:

– Умоляю вас. Вы должны остаться.

– Да, мэм. Я останусь.

Она вернулась к креслу.

– Непохоже, что мы здесь живем. Стены голубые. Раньше были зеленые. Но вся мебель наша, и вся по местам.

– Ковров еще нет, – предположил он. Ну, паузу хоть заполнил.

– Да нет. Нет, по-моему, дело не в коврах. Ощущение. Построенного дома. Дома для моего мужа и… – Тут она стиснула губы и опять повесила голову.

– Слушайте, миссис Ричардс, может, вам полежать, например, пока мистер Ричардс не вернулся? А я ковры постелю. – И тут его осенило: вот чего она от меня ждет; чтобы ему сказал я!

Кто вообще велел этим проклятущим детям тащить ковры? И не вспомнил, он велел или она.

Но она покачала головой:

– Я не усну. Нет. Когда Артур вернется… нет. – Последняя фраза прозвучала ровно. Она положила – впихнула руки на колени. В углу так и громоздилась кипа книг Бобби… Шкедт пожалел, что не убрал.

Она встала.

Снова прошлась по комнате.

Движения начинались решительно, но вмиг теряли фокус – сначала на балкон, потом в столовую, теперь в коридор.

Остановилась у своего кресла.

– Артур, – сказала она, как будто добавив запятую, – вышло скорее обращение, чем подлежащее, – где-то там.

– Мэм?

– Артур где-то там, в этом вот во всем. – Она села. – Он уходит каждый день. Я вижу из окна, как он сворачивает на Сорок четвертую и исчезает. В дыму. Раз – и нет его. – Дома за балконной дверью расплывались. – Мы переехали. – Пять вдохов она созерцала туман. – Этот дом – он как шахматная доска. Мы теперь на другой клетке. Переехать было надо. Надо. Прежде у нас была ужасная позиция. – (Дым отхлынул от окна, открыв еще дым.) – Но я не знала, что переезд обойдется так дорого. – (И еще.) – Я к этому не готова. Совсем. Артур уходит каждый день, работает в Системном. В «Инженерных системах „Мейтленд“». Потом возвращается домой. – Она подалась вперед. – Вы знаете, я не верю, что там, снаружи, настоящее. Едва Артура застилает дым, я думаю, он уже никуда не идет. Я думаю, идти некуда. – Она откинулась на спинку кресла. – По-моему, всегда так было. Я очень люблю этого человека. И очень им восхищаюсь. Мне страшно, до чего я его не понимаю. Мне часто кажется, что он несчастлив, что каждодневные походы туда… – она легонько потрясла головой, – что они не дают ему ничего настоящего, того, в чем он нуждается в сердце своем. Я уж не знаю, чем он там занимается, но все это пугает меня. Мне представляется, как он входит в пустую громадину, где сплошь кабинеты, и столы, и верстаки, и мастерские, и кульманы, и картотеки, и чуланы с инструментами – но ни души. Он бродит туда-сюда, заглядывает в открытые двери. Вряд ли отворяет закрытые. Иногда поправляет пачку бумаг на чьем-нибудь столе. Иногда пролистывает кипу чертежей, но аккуратно складывает на место. И все.