Еще три ходки – и всё (игрушки тоже; их он отнес в спальню Бобби и сразу убрал в чулан) перебазировалось наверх.

Он сел в кресло и открыл тетрадь. Обгрызенные леденцы ногтей по-прежнему окаймляла ржавчина. Он взял ручку (теперь прицепленную к петлице жилета) и полистал страницы. Удивился, как мало осталось пустых. Открыл последнюю и сообразил, что страницы из тетради вырваны. Их останки пернато встопорщились внутри пружинки. Обложка ходила ходуном. Полдюжины дырочек в картоне порвались. Он вернулся к первой из пустых страниц и щелкнул ручкой.

А затем медленно потерялся в словах:

Обе ноги были сломаны. Его размякшая голова и желейный бок…

Он остановился; он переписал:

Обе ноги сломаны, мягкоглазый, желейнобокий…

Вот только где-то там язык заартачился на лишнем ударении. Он, хмурясь, поискал способа вычеркнуть слог, вернуть строке зверство. Отыскав, сообразил, что от прилагательных придется отказаться и переставить слова; осталось повествовательное предложение, означавшее нечто решительно иное, и от него по спине под жилетом побежали мурашки, потому что, осознал он не к месту, получилось гораздо чудовищнее того, что он хотел описать. Первый замысел лишь подбирался к порогу терпимости. Он перевел дух и перенес придаточное из первых трех строк, завершив им пассаж; а записывая, увидел, что из этого придаточного нужно лишь одно слово, так что прочие вычеркнул.

Вошла миссис Ричардс, в поисках покружила по комнате, заметила Шкедта:

– Вы пишете. Я не хотела помешать вам… писать.

– Нет-нет. – Он закрыл тетрадку. – Я закончил. – Он устал. Но закончил.

– Я подумала, может, вы пишете какую-то… элегию. Про… – и повесила голову.

– Ой. Нет… – сказал он и решил, что название будет – «Элегия». – Слушайте, все вещи уже здесь. Я, наверно, лучше пойду.

– Нет. – Рука отнялась от горла, потянулась к нему. – Нет, не уходите! Вы же не поговорили с Артуром про деньги.

– Ну ладно. – И он снова сел.

Миссис Ричардс, воплощенная истощенная нервозность, села напротив за кофейный столик.

Шкедт спросил:

– А где Джун?

– Она у себя в… – Фразу оборвал невнятный взмах руки. Миссис Ричардс сказала: – Вам, наверно, было страшно.

– Вам страшнее. – А в мыслях: одежда ее сына? Не может быть, что Бобби, у нас же совсем разные размеры. Эдварда? – Миссис Ричардс, я даже выразить не могу, как соболезную…

Она снова закивала, стукаясь подбородком о костяшки.

– Да-да. И не надо. Я понимаю. Вы спустились и принесли его… – (в паузе он подумал, что она сейчас заплачет), – к нам. Как мне вас отблагодарить? Вы туда спустились. Я вас видела, когда вы его принесли. Как мне вас…

– Да ничего, миссис Ричардс. Вот правда. – Хотелось спросить ее о структуре света, что приехал с ним в лифте; но он не придумал как. Мимолетно предположил, что она, может, и не видела света. Но поскрежетал зубами, отгоняя возможные выводы. – Мне необязательно ждать мистера Ричардса. Я могу пересечься с ним потом. Вы, наверно, хотите с глазу на глаз, когда…

Ее лицо перестало беспорядочно суетиться.

– Нет-нет, я хочу быть не одна. Прошу вас, останьтесь, ради меня! Это будет, – она заозиралась в кресле, – самый добрый поступок. На свете.

– Хорошо.

Искомого она не нашла.

– Я хочу, чтоб рядом кто-то был. Мне нужно. – Она встала. – Чтоб кто-то был рядом. – Снова покружила по комнате.