Я не в силах помочь, про себя оправдывался он, я не в силах осушить ее горе. А не делать ничего я не могу.

Он открыл дверь в спальню Бобби, где мебель еще не сдвинули к стенам.

И кулаки Джун рывком свели края плаката.

– Ой, извини… я не сообразил, что это твоя… – Но это спальня Бобби. Покаянная улыбка сползла с лица Шкедта пред лицом ее потрясенного отчаяния. – Слушай, не буду тебя беспокоить…

– Он хотел наябедничать! – прошептала она, тараща глаза, тряся головой. – Он сам сказал! Но я клянусь, – и она смяла плакат вовсе, – я клянусь, я не нарочно!..

Помолчав, он ответил:

– Любому человеку в здравом уме это бы, наверно, пришло в голову первым делом. Но до сей минуты у меня и в мыслях не было. – А затем – и стало страшно – задом вышел из комнаты и прикрыл дверь, не поняв, во что сложилось ее лицо. Я просто наблюдатель, подумал он и, еще думая, почувствовал, как мысль сминается, точно плакат с Джорджем в кулаках Джун.

Свернув к гостиной, он вообразил, как она выскакивает из-за двери, грызет и когтями дерет ему спину. Дверь не отворилась. Из-за двери ни звука. А назад в гостиную неохота.

Он уже почти вошел, но тут затрещал замок и распахнулась дверь в квартиру.

– Приветик, угадай, кого я нашел по дороге?

– Привет, Мэри. – Следом за мистером Ричардсом вошла мадам Браун.

– Лапушка, а почему в подъезде такая грязища? Будто кого-то…

Миссис Ричардс развернулась на диване.

Мистер Ричардс сдвинул брови.

Мадам Браун у него за спиной поднесла руку к блестящим цепям и бусинам.

Миссис Ричардс стиснула ткань юбки:

– Артур, сегодня Бобби… Джун… Бобби…

* * *

Веки распахнулись так широко, что больно глазницам. Он перекатился, путаясь в сбитых одеялах и мятой листве, забросил руки ей на голую спину. Будь у него ногти, подрал бы до крови.

– Ынннх, – сказала Ланья и повернулась к нему. А затем: – Эй… – потому что он подтащил ее к себе. – Я понимаю, – пробубнила она у него над ухом, шевеля руками в его объятьях, пытаясь их высвободить, – ты хочешь быть великим и знаменитым…

Руки у него тряслись.

– Ой, эй!.. – Ее ладони взобрались ему на спину, напряглись. – Тебе снились кошмары! Про мальчика!

Он потряс головой, стукаясь об ее голову.

– Все хорошо, – прошептала она. Одна ее рука дотянулась сзади до его плеча, погладила. – Все уже хорошо. Ты не спишь.

Он втянул в себя три хриплых вдоха – в паузах сводило живот, – отпустил ее и перекатился на спину. Красная пелена, что отделяла его от тьмы, тут и там отпадала.

Ланья коснулась его локтя; помассировала ему плечо:

– Очень страшный был сон, да?

Он сказал:

– Я не… знаю, – и перестал ловить ртом воздух. Над ними свисала листва. У горизонта он разглядел размытую туманом крошечную луну; а чуть дальше – другую! Голова вспрыгнула на одеяле – и медленно опустилась.

Всего лишь два фонаря в парке, расплывчатыми жемчужинами сиявшие в дыму.

– Я не помню, что мне снилось. Может, ничего.

– Тебе снился Бобби, – сказала она. – Вот и все. Ты сам себя напугал и проснулся.

Он помотал головой:

– Зря я дал ей этот клятый плакат…

Ее голова опустилась ему на плечо.

– Откуда тебе было знать?.. – Ее рука упала ему на грудь; ее бедро легло поперек его бедра.