– Я понимаю, – ответил он. – Но как думаешь… – Он чувствовал пятнышко на шее, где ее дыхание гладило его теплом. – Как думаешь, город может контролировать, как люди в нем живут? Вот сама география, уличные планы, расположение домов?

– Еще как может, – ответила она. – И Сан-Франциско, и Рим построены на холмах. Я жила там и там и считаю, что на течение тамошней жизни больше влияет, сколько сил ты тратишь, перемещаясь из точки А в точку Б, чем кто оказался мэром. Нью-Йорк и Стамбул рассечены большими водоемами, и даже если воды не видно, ощущения на улицах у них больше похожи друг на друга, чем, скажем, на Париж или Мюнхен, где только реки, которые можно переплыть. А в Лондоне река гораздо шире, и он ощущается совсем иначе. – Она подождала ответа.

Так что в конце концов он сказал:

– М-да… Но воображать, будто живые улицы и окна плетут козни, замышляют во что-то тебя превратить, – это же бред, да?

– Да, – сказала она. – Это бред – если коротко.

Он обхватил ее рукой и, обнимая, почуял дыхание ее пробуждения.

– Знаешь, я когда его вытаскивал, сам весь в крови, как освежеванная туша на крюке у мясника… знаешь, у меня привстал. Перебор, да?

Она сунула руку ему между ног.

– У тебя до сих пор стоит. – Она пошевелила пальцами; он шевельнулся у нее под пальцами.

– Может, мне это и снилось? – Он испустил резкий смешок. – Как думаешь, может, мне это и?..

Ее рука сжала, отпустила, съехала вперед, съехала назад.

Он сказал:

– Вряд ли поможет…

И грудью почувствовал, как она пожала плечами.

– А ты попробуй.

Не столько к его удивлению, сколько против его воли, воля его сдалась – и помогло.

Я запрокинул голову в этом воспаленном сезоне. Натяжения, что я хотел ослабить, только сдвинулись вместе со всей механикой тела. Вышло неловко, неровно, ни изящества, ни резона. Что я умею прочесть в ее запахе, что за вести – в шифре ее дыхания? Эта гора открывает тоннели света. Взрывы яблок в плену морщинок зажмуренных век. Все старания сходят на нет, закупорив уши и горло, сливаются в бестелесном свечении, в узорах, наслаждением выпущенных на волю, в остаточной тени чистой идеи.

* * *

Листик распался в крошево под короткими пальцами: листик и плоть – он растер ошметки мозолистым пальцем – одного цвета, разной текстуры. Он вгляделся, распознавая различия.

– Пошли. – Ланья поймала его за руку.

Крошево упорхнуло прочь (кое-что липло к пальцам, он чувствовал); с тетрадью под мышкой он выпрямился – а прежде прислонялся к торцу деревянного стола.

– Я вот подумал, – сказал Шкедт, – может, зайти все же в «Лабри» и забрать деньги.

– А мистер Новик будет ждать? – спросила Ланья. – Слушай, ты же сам сказал, что уже все перенес.

– Я просто подумал, – сказал Шкедт. – Ничего такого.

Молодой человек с высокими залысинами и волосами от висков до голых плеч сидел на перевернутой проволочной корзине, поставив сандалию на сандалию. Он наклонился вперед – в руках по горелому прутику. Прутики испачкали ему пальцы.

– Беру у тебя скрещенными, – сказал он девушке, сидевшей перед ним по-турецки, – и отдаю скрещенными.

Девушкины черные волосы лакированной чернотой крепко обнимали голову, а с затылка, десять раз перекрученные и завязанные ремешком, десятком же ручейков растекались на воротник розовой рубашки; рукава у рубашки оторваны, посекшаяся розовая ткань пускала нитки на худые плечи.