– По-моему, – ответила Ланья, – Милли, Джомми, Уолли и Эта-как-ее-вся-в-индейском-серебре пару дней назад нашли ландромат. Только нет электричества. Сегодня ходили, искали, где ближайшая работающая трехконтактная розетка.

– А когда успели постирать твою рубашку?

– Мы с Милли целую груду перестирали вчера на руках в женском сортире, пока ты на работе был.

– А.

– Из звукарей в прачки, – задумчиво отметила Ланья, когда они миновали львиные ворота. – И года не прошло. – Хмыкнула. – Спросить Джона – так он, подозреваю, скажет, что это прогресс.

– В газете пишут, что сегодня вторник. – Шкедт большим пальцем рассеянно огладил лезвие орхидеи на боковой шлевке; в сердцевине орхидеи на каждом шагу позвякивала цепочная сбруя. – Он сказал прийти, когда в газете объявят вторник. Он же не забыл, правда?

– Мы ему напомним, если забыл, – ответила Ланья. – Да нет, наверняка помнит.

Можно вдавить большой палец или костяшки в острые края – останется только легчайший след, а потом его, как и остальную кожную штриховку, заполнит грязь; но почти не чувствуется.

– Может, сегодня обойдемся без махача со скорпионами, – сказал он, когда они перешли с Северной Брисбен на Южную. – Если повезет.

– Ни один уважающий себя скорпион в такую рань не встанет, – ответила Ланья. – Они же все спят до трех или четырех, а потом куролесят до зари.

– Вот это житуха. Ты все твердишь, что у Калкинза уже бывала. Все нормально получится?

– Если б не бывала, – она хлопнула гармошкой по ладони, – я бы так не суетилась.

Три искристые ноты. Ланья насупилась и подула снова.

– По-моему, ты и грязной неплохо выглядишь, – сказал он.

Она сыграла еще ноты, почти сплавила их в мелодию, но передумала, рассмеялась – или посетовала, или помолчала – и завела другую. Они шли, и Ланья разбрасывала незавершенные мотивы.

Тетрадь крылом хлопала его по ляжке. (Другая рука обросла теперь стальными лепестками.) Защищенный с флангов, он скакнул с бордюра.

– Я не понимаю – мне страшно, что он скажет?

Между нотами:

– Хмм?

– Мистер Новик. Про мои стихи. Ёпта, я не к нему иду. Я хочу посмотреть, где живет Калкинз. Мне все равно, что мистер Новик думает про то, что я пишу.

– Я наверху в чулане у Фила оставила три совершенно прекрасных платья. Может, они еще там.

– Не исключено, если там Фил.

– Господи, нет. Фила в городе нет уже… которую неделю!

Воздух щипался и пахнул по-заводскому. Шкедт поглядел в небо: тут цвета глины, там – слоновой кости, а вон там светлее, как потускневшая жесть.

– Молодец я, – сказала Ланья, – что слиняла. Тебя нашла. – Скользнула рукой между лезвиями и взяла его за два пальца. Ножи давили, терли, морщили даже ее тонкое запястье.

– Осторожно, ты же…

Но она нет.

* * *

Из-за стены свисали мотки плюща.

У медных ворот Ланья сказала:

– Внутри тихо.

– Тут звонят? – спросил он. – Или кричат? – И закричал: – Мистер Новик!

Она осторожно отняла руку.

– По-моему, раньше был звонок… – Пальцем потыкала камень вокруг медной таблички.

– Здрасте… – изнутри. Где-то за сосняком по гравию заскрипели шаги.