Скорпион обхватил льва руками – абажур совсем слетел и скакал вокруг основания, – опустил лицо, но поднял, услышав, как кто-то ахнул.

Шкет обернулся, держась за спинку сиденья.

У ног раненого скорпиона остановился Денни.

Женщина в серой шляпке, притиснутая Кошмаром к окну, сказала:

– Ой мамочки! Ой, он же сильно пораненный… – а когда Шкет на нее посмотрел, распластала ладони по стеклу и заплакала. Потом замолкла и опять села прямо, закрыв глаза.

С заднего сиденья:

– А скажите-ка…

Никто не сказал.

– …ребят, с вами чего случилось?

Никто не ответил.

Шкет снял орхидею и на ощупь тыкал ножом в шлевку, пока не увидел (вспомнив), что она порвалась. Поэтому повесил орхидею на цепь и присел на корточки.

– Ынннннннннн… уааа! В руку мне… попали. Я… Ынннн!

Денни поднял голову: очень голубые глаза кровавы.

– Ынннннн… а. Аййй?.. Ой, эй. Айййии!..

Теплая кровь коснулась ступни Шкета и потекла по полу дальше.

– Жгут, типа, надо наложить… – предложил Денни.

– Аййййййййй… Аааа…

– Ага.

– Держи. – Цветная девчонка с переднего сиденья перегнулась вперед и чуть не уронила шарф, когда Шкет за ним потянулся.

Пока Шкет рукоятью ножа, который кто-то ему дал, закручивал петлю ткани, скорпион стонал, как женщина в родах.

– Надо его ослаблять, – сказал он Пауку, который тоже помогал. – Раз в пять минут примерно. Чтоб у него гангрены не случилось, в таком духе. – А потом сел на пятки, подпрыгивая вместе с автобусом. Шофер глянул через плечо, потом свернул.

Кошмар, сложив руки поперек коленей, смотрел на Шкета с интересом.

– Да ты и впрямь герой. Жгут, а? Ничего так себе. Кайф, ага.

Шкет встал и собрался уже посмотреть презрительно; икры свело судорогой – слишком долго сидел в три погибели. Поэтому смотреть он не стал никак, отошел и подсел к Денни.

Через проход старик – он был в автобусе, когда тот шел в другую сторону, – прятал голову в воротник пальто и делал вид, что спит.

– Ты как? – спросил Денни. – Ты какой-то…

Шкет повернулся к пацану (еще двое, скорпион и пассажир, как раз отворачивались); Денни тер под носом, мигал голубыми…

От воспоминания об алых глазах в фойе «Эмборики» Шкет открыл рот: глаза, что смотрели на него теперь, напряженно и сочувственно, стали страшны, как обнаруженный смысл забытого. Удивление замутило память о другом – он почувствовал, как она блекнет, попытался удержать, не удержал, – о том, что мелькнуло в зеркале. Что он мог увидеть в зеркале? Себя? Ничего больше? Я свихнулся, подумал он, точно эхом: «Это безумие», – сказал он там. Лишенный контекста – что случилось в универмаге? – он задрожал пред тем, что это могло означать. Почему я сказал «это безумие!»? Внутри что-то задрожало. Закачалась голова.

– Шкет?.. – а это, в отчаянии сознавал Шкет, не его имя.

Ладонь Денни лежала на его руке. Шкет это понял, потому что сейчас ладонь отодвинулась. Когда его отпустили, он попытался вспомнить, каково это – когда держат, когда застыл в тепле, что теперь рассеивалось, рассеялось. Денни снова потер верхнюю губу.

Тяжело дыша, Шкет откинулся на спинку прыгучего сиденья.

Снаружи загадочной кавалькадой проплывали маркизы кинотеатров.

4

В высоких электрических нотах бубнили, и бурлили, и плескались низкие, влажные.