Плечо сзади то и дело принималось ныть – года три-четыре назад эта боль ставила его в тупик: пульсировала часами или даже сутками, а потом в мгновение ока проходила и не возвращалась, как ни тычь и ни изворачивайся. У него уже годами не…

Напрягая плечо, он прочел следующее стихотворение, и образы сталкивались в глубине глаз – суть и структура знакомы, фактура чужеродна, чужеродна и тяжеловесна. Он то и дело зажмуривался, чтобы дочитать строчку в уме; глаза открывались и дочитывали ее на странице, где она требовала новых вспышек. Стеклянные шкатулки прозрачными крышками прихлопывали оглушенные чудеса. Все было безвредно, и это так ужасало, что сердце пульсировало в ямке под горлом, словно Шкет один за другим глотал камни.

– Мистер Новик?

– Ммм? – Зашелестели бумаги.

Шкет посмотрел.

Новик листал иллюстрации.

– Мне кажется, я больше не буду писать стихи.

Новик перевернул очередную черную страницу.

– Вы читаете, и вам не нравится?

Шкет отслоил следующую бумажную ленту. Первые два слова в первой строке первого стихотворения переставлены местами…

– Держите! – Мистер Новик протянул ему карандаш. – Нашли ошибку? – Он засмеялся: – Ну тише, необязательно так вгрызаться! Погодите! Бумагу порвете!

Шкет расправил плечо, распрямил хребет и расслабил пальцы на желтой палочке. Снова задышал.

– Они же поправят, да?

– Ну конечно. Вы затем и проверяете.

Шкет прочел и вспомнил:

– То, что мне нравится, – оно, ну… – Он потряс головой, поджал губы. – Я тут ни при чем: как будто кто-то другой писал про то, о чем я когда-то думал. Довольно странно. А то, что мне не нравится, – ну, как я писал это, я помню, о да, – одно слово, потом второе, потом третье.

– Тогда почему вы больше не будете писать?..

Но Шкет нашел еще ошибку.

– Возьмите, – сказал Новик. – Вы бы положили гранки на тетрадь – так писать легче.

Когда Шкет добрался до середины следующей ленты, Новик задумался вслух:

– Может, оно и к лучшему, что больше вы ничего не напишете: иначе вам пришлось бы вникать во всякую скукотищу – отношения с читателями, отношения между вашей личностью и вашей поэзией, отношения между вашей поэзией и всей поэзией до нее. Вы сказали, что не писали этих заметок, и я все пытаюсь понять, случайно так вышло или это осознанная отсылка: вам удалось почти дословно воспроизвести одну мою любимую строку из «Метаморфоз» в переводе Голдинга.

– Ммм?

– Вам знаком этот текст?

– Большая бело-зеленая книжка, мягкая обложка? Ими Шекспир в некоторых пьесах пользовался. Я прочел где-то первую половину. Но ни одной строки не вспомню – во всяком случае, нарочно. Может, нечаянно так получилось?

Мистер Новик кивнул:

– Вы меня поражаете. И я подозреваю, моя узколобость выдает во мне довольно мелкую личность. А та строка, о которой говорю я, все равно из последней книги. Вы до нее не добрались. Скажите, а кто, по-вашему, должен читать ваши стихи, когда они выйдут?

– Ну, видимо, те, кто… короче, все, кто любит стихи.

– А вы любите?

– Ага. Я их читаю, наверно, больше всего.

– Да, это меня не удивляет.

– Знаете, в книжных возле школ, или в Нью-Йорке, в Виллидж, или в Сан-Франциско – там целые отделы поэзии.