Взялся их мыть и вскоре заметил, как силен напор воды. Пальцем провел по кромке керамики. Вода на эмали шипела.

Кто-то взял диссонансный аккорд на пианино.

Заинтересовавшись, Шкет выключил воду. Чашки брякнули о шкафчик. Шкет зашагал, и под ногой скрипнула половица; а он хотел гробовой тишины.

В затемненном углу зала перед медной механикой стоял некто в рабочей одежде. Оранжевые сапоги и комбез мимолетно напомнили женщину, которая, стоя на стремянке, меняла уличную вывеску.

Фигура повернулась и пошла к дивану.

– Ий… – густой стертый голос, легкий кивок и улыбка еще легче: Джордж Харрисон взял старый номер «Вестей» и опустился на диван, скрестил ноги и открыл газету.

– Привет. – Шкет слабо расслышал органную музыку.

– Те тут’ п’лож’но б’ть-то? – Харрисон выглянул из-за газеты.

Естественный ритм английской речи; нет, подумал Шкет, никак невозможно.

– Ты уверен, что тебе тут положено быть? – повторил Джордж.

– Меня привела пастор Тейлор. – (Глупо, решил он, даже пытаться.)

– Потому как, если тебе не положено, она взъерепенится. – Харрисон улыбнулся – в неровном пигменте губ прорезался крапчатый костяной полумесяц. – Видал тебя в баре.

– Точно, – улыбнулся Шкет. – А я тебя – на плакатах по всему городу.

– Видал плакаты? – Харрисон отложил газету. – Ребята, которые их делают, – они чутка… – он потряс рукой, – сам понимаешь.

Шкет кивнул.

– Но хорошие. Хорошие ребята. – Он покачал головой и ткнул в потолок. – Она не любит, когда тут скорпионы. Ты уверен, что тебе тут положено быть? Мне-то до фонаря, раз она сказала, что все путем.

– Я есть хотел, – сказал Шкет. – Она сказала, мне можно поесть.

– А. – Харрисон развернулся на диване. Зеленый комбинезон открыт до талии, под ним синтетическая поло с обтрепанным воротником. – На службу пришел?

– Нет.

– Скорпионы на службу, сука, и не ходят. Вы на хера надеваете это говно? – Харрисон засмеялся, но погрозил пальцем. – Да ничё, ничё.

Шкет поглядел на крупные морщинистые костяшки – как будто трещины в черной земле.

– А что там за служба?

– Да я хожу, потому как она говорит, чтоб я, пожалуйста, приходил, ну и я, знаешь, прихожу иногда. – Харрисон покачал головой. – С Джексона, это где… – тут Шкет не въехал, – понял?

Шкет не понял, но кивнул. Потом ему стало любопытно, и он переспросил:

– Что ты сказал?

– На Джексоне. Знаешь Джексон?

– Да, само собой.

Но Харрисон опять смеялся.

Он, подумал Шкет, становится богом, – хотел посмотреть, что родится из такого тона мысли. Перед внутренним взором роились видения Джун.

Но Джордж встал, уронив газету. Белые листы распустились и опали – один на диван, прочие на пол.

– Это тебя, что ли, Шкетом зовут? Да?

Шкета объял ужас – что за идиотизм, подумал он, потому что не понял, чему ужаснулся.

– Болтают про тебя. Я слыхал. Слыхал, чего болтают. – Опять погрозил палец. – Ты не в курсах, кто ты есть. Я слыхал.

– Тут все только и делают, что болтают, других занятий нет, – ответил Шкет. – Сам-то в курсах? Врубаешься, нет?

Черная рука поползла сверху вниз по ткани комбинезона.