– Он кровью истекал и стонал, прямо в автобусе на полу! – Вода взревела в груди, затопила столп шеи, фонтаном забила в голову. – Я вылез из автобуса и пришел… – Дыхание перехватило, и на миг Шкет испугался, что утонет. – Пришел сюда. – Вода поднялась до глаз (и лампочка отрастила вязальные спицы света); он смахнул эту воду, пока еще больше не потекло по лицу – не холодная уже, горячая.

Он все тер и тер глаза другой рукой; заплескал себя кофе.

Поднял чашку и всосал горечь с кожи.

– Ну-ка дай сюда! – Она забрала у него кофе, обе чашки отставила на подлокотник. – Я тебя не разыгрываю!

Руке нечего стало держать, и она потерялась, повисла, точно выдранный корень, еще облепленный землей.

Ланья взяла ее, прижала костяшки к губам.

– Я тебя ничуточки не разыгрываю. То утро в парке, когда нас разбудил Кошмар, было пять дней назад. И с тех пор я тебя не видела!

От ее прикосновения навалился тяжелый покой – и Шкет все пытался распознать, злость или облегчение таится в затопившем его субмаринном молчании.

– Слушай, ты сам сказал, что мистер Новик приносил гранки. Нельзя же набрать целую книжку за ночь, правда?

– Ой…

– Вчера вечером мы говорили про тебя в баре, и тогда он тоже приходил с гранками, искал тебя.

– Вы говорили про меня? – Хотелось отнять руку, но он смущался.

– Про тебя и про скорпионов. Они рассказывали, ты кому-то жизнь спас.

– Чего?

Она взяла его за другую руку; от знакомого жеста стало еще неловче.

Обиды в ее мелких чертах и его навели между ними какое-то уродство. Он поднял руки и притянул ее к себе, чтобы это уродство выдавить. Она прижалась к нему, скрестив руки на животе, и еще на груди у нее было что-то твердое – гармошка. Ланья потерлась головой о его грудь.

– Да господи боже, – прошептала она.

– Я тебя тоже не разыгрываю! – Отчаяния в голосе, подумал он, гораздо меньше, чем внутри. – Я тебя видел сегодня утром. Мне… мне казалось, я тебя видел сегодня утром.

– Ты всю неделю ходишь со скорпионами. Все считают, ты герой какой-то.

– А ты как считаешь? – Подбородок задвигался, его погладили ее волосы.

– Бля. Вот как я считаю: «Бля». Ты хочешь туда. Ладно. Но я в это вляпываться не желаю. Совсем.

– Сегодня, – сказал он. – В смысле, я на них налетел случайно. И жизнь никому не спасал. Просто…

– Ты посмотри на себя, – сказала она, не отодвигаясь. – Ты одет как они; тусуешься с ними. Нет, валяй; если хочешь – валяй. Но это не для меня. Я с тобой не пойду.

– Да, но… Эй, слушай. Ты… ты сказала, у тебя дом. Ты где теперь живешь?

– Ты не будешь против, – тихо произнесла она, – если я не скажу? – но раскрыла руки и обняла его. – Пока что? – Гармошка уголком вдавилась ему в грудь.

Интересно, чувствует ли она руками, как в нем пульсирует гнев.

– Я, – сказал Шкет, – видел тебя сегодня утром.

Она отстранилась – лицо отразило весь его гнев.

– Слушай! – Она стиснула кулаки, подбоченилась. – Либо ты мне врешь по каким-то дебильным причинам, которых я и знать не хочу, либо ты псих, и в любом случае мне тогда тебя не надо, так? Когда мы виделись последний раз, ты накануне вечером потерял три часа.