– Подруга тебя нашла?

Шкет заворчал.

– Поругались, что ль? Последние разы, когда я ее видел, мне и казалось, что она готова ругаться.

– Может, и поругались, – ответил Шкет. – Я не понял.

– А, такое?

– Она сказала, ты видел, как я вышел из автобуса?

– Ага. Сегодня вечером. Я на углу стоял. Хотел тебя окликнуть, но ты уже свернул сюда.

– А.

В окне шевельнулся свет.

Пожар, подумал Шкет. От этого мерцания стало неуютно. Он попытался вообразить, как весь квартал, и церковь, и окрестные дома объяты пламенем.

– По-моему, тут кто-то живет, – сказал Тэк. – Это свечи. – Они ступили на мостовую.

– А где мы? – спросил Шкет, когда они взошли на другой тротуар. – Ну то есть, Тэк… что с городом такое? Что случилось? Почему все так?

– Хороший вопрос, – ответил Тэк, стуча каблуками сапог. – Отличный просто. Я одно время думал, что иностранные шпионы виноваты – может, типа, весь город – эксперимент, пробный камень такой, чтоб потом уничтожить всю страну. Или весь мир.

– Думаешь, поэтому?

– Нет. Но приятно думать, будто здесь организовано хоть что-то. А если посмотреть иначе, может, просто очередная экологическая катастрофа. Может, кто-то ненароком болото нам закопал.

– Какое болото?

– Вблизи каждого крупного города всегда есть какое-нибудь болото, обычно примерно такой же площади. Вбирает смог, поставляет львиную долю кислорода плюс решает еще полдюжины совершенно насущных задач. У Нью-Йорка – равнины в Джерси, у Сан-Франциско – все заболоченное побережье возле Окленда. Осушаешь болото – сгущается смог, проблемы с канализацией, город не пригоден для жилья. И не отвертишься. По-моему, справедливо утверждать, что большинство людей сочтет эту обстановку для жилья не пригодной.

Шкет принюхался:

– Смога хватает, это да. – (Орхидея пощекотала волоски на исподе предплечья.) – А где у нас болото?

– Очевидно, за озеро Холстайн ты никогда не ездил.

Шкет в своих оковах пожал плечами:

– Это правда. – Оплетшая его цепь сползла и теперь через шаг натягивалась сзади на левом бедре. Он сунул руку под жилет и поправил ее большим пальцем. – Думаешь, в Беллоне поэтому так?

Однажды я умру, ни к селу ни к городу кувырнулось в мозгу: смерть и артишоки. В ребрах набухла тяжесть; он потер грудь, нащупал систолу-диастолу – утешительно. Я не взаправду считаю, что оно остановится, подумал он затем; я только знаю, что оно пока еще не остановилось. Порой (подумал он) лучше бы мне его не чувствовать. (Настанет день – и остановится.)

– Вообще-то, – говорил между тем Тэк, – я подозреваю, что вся история – научная фантастика.

– Чего? То есть что – искажение пространства-времени, параллельная вселенная?

– Нет, просто… ну, фантастика. Только не понарошку. Все каноны соблюдены.

– Космические корабли, лучевые пистолеты, полеты на сверхсветовых? Я раньше читал фантастику, но здесь ничего такого что-то не заметил.

– Ты, небось, не читаешь свежего, а оно лучше. Вот гляди: Три Канонические Условности фантастики… – Тэк кожаным рукавом отер лоб. (Мозг полирует, глупо подумал Шкет.) – Первое: один-единственный человек способен переменить курс движения целого мира. Посмотри на Калкинза, посмотри на Джорджа – на себя посмотри! Второе: единственная мера интеллекта или гения – его линейное практическое применение.