– Почему стихи?

Шкет пожал плечами:

– Они обычно короче рассказов.

Новик явно глотал смех. Шкет смутился.

– И больше вы писать не будете?

– Слишком сложно. – Шкет опустил взгляд. – В смысле, если так и дальше, меня это, по-моему, убьет. Я раньше не писал, поэтому не понимал.

– Это грустно… нет, я могу честнее. Это страшно – художнику смотреть, как другой художник, любой другой художник отворачивается от искусства.

– М-да. – Шкет поднял глаза. – Я понимаю. Я понимаю, правда. И мне жалко… жалко, что я вас так пугаю. Что такое? Ну что с вами такое?

– Ничего, – покачал головой Новик.

– Мне жалко, что я вас пугаю, – повторил Шкет. – Последний стих… – Он перебрал гранки. – Вот вы что скажете? В сравнении с остальными?

– Метрический? Ну, он же не закончен. Мы напечатали до того места, куда дошли вы. Я как раз хотел поинтересоваться…

– А то, что уже есть, вам понравилось?

– Честно говоря, по-моему, он слабее многих других. На четвертый или пятый раз я увидел, что ткань его способна расцвести очень богато. Но язык не такой изобретательный. И не такой чистый.

Шкет кивнул.

– Естественный ритм речи, – вслух задумался он. – Я должен был это написать. И получилось довольно фигово, да? Нет, вряд ли я еще что-нибудь напишу. И вдобавок, вряд ли меня еще когда-нибудь напечатают?.. – И он вопросительно задрал бровь.

Новик, поджав губы, поразмыслил.

– Я бы мог ответить: я, если честно, считаю, что думать об этом незачем. Или что, помнится мне, между моим первым сборником стихов и вторым прошло лет одиннадцать. Или что вы, по-моему, просите подтвердить то, что не имеет отношения к поэзии.

– А еще что вы могли бы ответить?

Губы у Новика разжались.

– Я бы мог ответить: «Да, возможно, вас больше не напечатают».

Шкет мимоходом ухмыльнулся и вернулся к гранкам.

– Очень глупо брать на себя такие обязательства – будете писать, не будете писать. Если написали это, напишете еще. А если пообещаете себе не писать, будете страдать, нарушив обещание, вот и все. Да, немалая часть меня противится тому, что художник бросает искусство. Но сейчас говорит другая часть. Уверяю вас.

Мыслями Шкет обратился к Ланье.

Отодвинул эти мысли, задумавшись: «Метаморфозы» в переводе Голдинга? Он видел книжку на дюжине полок в дюжине книжных, столько же раз брал в руки, прочитывал заднюю обложку, первую страницу предисловия, пролистывал страницы три-четыре, не в силах одолеть больше трех-четырех строк на каждой. (И та же история, сообразил он, вышла с «Паломничеством».) Первая половина? Да он и страницы подряд не осилил! Поэзия, подумал он. Если она подталкивает меня вот так врать, надо ее бросить.

Последние полдюжины листов Шкет правил в тишине, пропитанной виденьями. Перевернул листы обратно, схлопнул с шорохом сухих перьев.

Привалился к подлокотнику (дышал он потихоньку; но прохладу дыхания чувствовал только левым уголком верхней губы) и посмотрел на пачку бумаги на коленях. Я только что поправил последние полдюжины листов, подумал он; плечи устали до изнеможения. В суставах пальцев пульсировала боль. Он разжал хватку на карандаше.

На титульной странице, разглядел он теперь, значилось:

МЕДНЫЕОРХИДЕИАВТОР:

Он было заулыбался; мускулы рта не выпустили улыбку наружу.

Мистер Новик, уходивший в кухню, вернулся с новой дымящейся чашкой.

– Наверно, – и тут улыбка прорвалась, – «Автора» с титула надо убрать.