– И этот астронавт придет?

– Наверно.

– Мудила, – высказался Кошмар. – Только, это… Малыш не одевается. Он, короче, больной, не желает, и все, да? А Леди Дракон без него не согласится.

– Пусть. Хочет прийти в чем мать родила – я не против.

– Серьезно?

– Приходите как хотите. Возьмите щиты. Этих всех, небось, больше ничего и не колышет.

– Мне разодеться не во что, – сказал Кошмар. – Туда не надо в костюмах?

– Я вот так приду.

– Я Малышу передам, как ты сказал, что можно в чем мать родила. – Кошмар сдвинул брови. – Он, небось, так и явится. Потому как он, мудила, совсем больной. В таком виде по улицам ходит, с утра до ночи. – Хмурость бежала под натиском смеха. – Я должен это увидеть. Да, я прям обязан на такую херню посмотреть.

– Третье воскресенье, – повторил Шкет.

– Может, мы лучше сначала все сюда зарулим? – предложил Кошмар.

– Давайте. Увидимся тогда, если не раньше.

На гвоздике висела фотография под разбитым стеклом. Отец, мать, два брата и сестра в старомодных нарядах глядели с упреком. На стекле кто-то черным маркером пририсовал усищи одному мальчику и женщине.

– Здорово, папаша! – Кошмар отсалютовал бородатому господину на фото. – Шкет, я линяю. Спасибо за приглашение. Леди я передам. Мы все предвкушаем новости про твой следующий набег.

Кошмар открыл дверь.

Их тени по ступеням вылились в ночь.

– Покеда. – Кошмар пинками согнал свою на тротуар, помахал и удалился.

Шкет оглянулся в коридор. Горели все три лампочки, и лампочка в туалете тоже. Пожалуй, подумал он, я выбрал удачное гнездо. Пленки мысли, повисшие позади слов, свернулись и увяли, трепеща, как тончайшая ткань в яростном огне. Пожалуй…

Из гостиной вышел Харкотт:

– Мы во дворе пожрем, эй; а Кошмар еще тут? – Его рука взобралась на грудь, все движения сосредоточила вокруг шрама.

– Не-а.

– А.

Позади Шкета со щелчком закрылась дверь.

– Мог бы и остаться, – сказал Харкотт. – Жратвы сегодня полно…

Шкет побрел по коридору.

Я паразит. Я никогда не обустраивал дом. Даже здесь я не велел обустраивать дом. За все свое житье с ними не припомню, чтоб искал еду, но кто-то же из этих двадцати, двадцати пяти рож морочился. Я переползаю с места на место, глядя, как вокруг меня творятся и рушатся дома.

Интересно, на какую вечеринку рассчитывает Калкинз.

Из носа брыкнул воздух; это был смех.

С задней веранды Шкет посмотрел на двор (отсвет костра на потолочных балках), оперся на подоконник, распрямился, перепрыгнул:

– Йи-хааа!

Остальные рассмеялись.

– Господи боже, – сказал Ворон. – Шею сломаешь, блядь!

Шкет споткнулся – больно адски.

Три руки потянулись его поддержать.

И три голоса:

– Чувак, тут же футов пятнадцать!

– Да не пятнадцать… десять? Двенадцать? На, Шкет, выпей. А ты знал, что тут винный, сука, прямо за углом, и никто не озаботился даже витрину выбить?

– Уже озаботился. Ёпта. Нам неделю пахать, чтоб столько бухла осилить.

Шкет, ухмыляясь, сделал еще шаг; с флангов его подпирали скорпионы. Боль снова пробила ногу от икры до бедра. Колено сломал, что ли? Нет. Через минутку все пройдет…

– Ты цел, Шкет? – Одна из черных девиц – голые груди звякают звонкими цепями.