– Мне не до зарезу. А вот Калкинзу, я подозреваю, да – я, правда, с ним не знаком.

– Тэк, ну кончай…

– Нет. Кому-то же надо прочесть репортаж в завтрашней колонке сплетен. Вот это – моя работа. А тебе желаю хорошо повеселиться, и выпей там бренди за меня. Стырь бутылку, если у них хороший, притащи мне. А то я уже на «Голд лиф» перешел. Кто-то вломился к моим поставщикам и спер почти все, что стоило пить.

– У нас винный прямо за углом. Ты что пьешь? Там всё есть. Что хочешь. Скажи – я принесу.

– Пятизвездочный «Курвуазье». – Тэк засмеялся – коньячно заурчал – и пониже надвинул кепку. – Ты давай шагай. – Когда они отошли от перекрестка, он спросил: – Давно встал?

– Несколько часов.

– А, – сказал Тэк. – Я-то спозаранку, еще когда светало. Пришел сюда – огонь было видно… – Он кивнул в переулок, где дым бурлил, заслоняя все, кроме ближайших двух кварталов.

– Да?

– А теперь только… – И Тэк опять кивнул.

Дым набухал и вздымался до верхних этажей. Небо загустело, как сыр, и завечерело без теней. Я (подумал Шкет) теперь никогда не хочу пить, но вечно хриплю. Три сапога и одна босая нога мололи мусор на улице.

– Тэк, а как отсюда попасть в монастырь? Не в церковь пастора Эми. В монастырь.

– Вот эта улица… – Тэк остановился. – Она уходит в город и превращается в Бродвей. Идешь-идешь до самого конца Бродвея и прямо в монастырь и упираешься.

– Да?.. Вот так просто?

– Пешком далеко. Может, автобус еще ходит, не знаю. Нам сюда. – И Тэк свернул.

Грузовая рампа косо поднималась к деревянной двери в заклепках с полдоллара диаметром. Выше на обметанном ржавчиной железе торчали на болтах алюминиевые буквы, чисто возвещавшие: «СКЛАД ИСМ». Черная табличка у двери искривила Шкетово лицо. Глаза и губы заслонены белыми буквами: «Инженерные системы „Мейтленд“. Склад». Шкет быстренько отбился от воспоминания об Артуре Ричардсе, а Тэк между тем обеими руками стиснул засов, крякнул. Дверь пророкотала, прочертив проем черноты. Тэк посмотрел на свои руки – чистые, что мазки ржавого масла только подчеркнули.

– Заходи. – Тэк держал руки на отлете, подальше от штанов.

Шкет вошел и услышал, как переменился тембр дыхания. Бетонное крыльцо, к нему взбираются железные ступени.

– Поднимайся.

Шкет поднялся и шагнул вбок, в дверь на уровне головы.

Потолочный люк с высоты трех этажей грязью и светом картографировал континенты в мозаике широт и долгот.

– А что… – и Шкета перебило эхо, – что тут?

– Ты иди, иди, – и Тэк лишился лица. Ушел вперед. Каблуки на бетоне поочередно отбрасывали назад заикающееся эхо.

Было очень холодно.

Тут и там, между двадцати– и тридцатифутовыми штабелями коробок, за восьмифутовыми дощатыми иксами стояли катушки, годившиеся для подводных кабелей. Шкет миновал две, прежде чем распознал, что на них намотано.

Позднее он пытался восстановить процесс распознавания. А когда увидел, на миг настала смерть всех чувств, и в этот миг он шагнул к катушке… да, он поднял руку, оттянул и долго-долго стоял просто так.

Мотками, текучими петлями катушку (сотни футов? Сотни тысяч? И сколько таких катушек на этом складе площадью в квартал?) обвивала медная цепочка с призмами, зеркалами, линзами.

Он стоял перед этим полосчатым блеском и ждал, когда блеск высечет в мозгу хоть какое-то объяснение.