Его шаги, даже босая пятка, отдавались металлическим звоном. Пол вздрагивал, и вместе с ним вздрагивал откинутый клапан.

На картоне по диагонали значилось:

КРАСНЫЕ НАГЛАЗНИКИ

Шкет не нахмурился. Все мускулы лица жаждали сложиться в гримасу. Но что-то еще хватил паралич. Он присел на корточки, открыл коробку.

Некогда их, наверно, аккуратно расфасовали. Но от кантовки почти все перемешались. Он достал один. Вогнутый такой кружок размером с четвертак, как будто вырезанный из пинг-понгового шарика.

Красный.

Шкет повертел его в ороговевших пальцах. Но это ничего не объясняет, подумал он. И сморгнул, потому что глаза наполнились водой. Ничего! Плечи, спину, ягодицы накрыло марлей мурашек. Кому и зачем могли понадобиться…

Он опять сморгнул.

Слеза упала на матовый наглазник. Растеклась, и под нею цвет сгустился, заблестел алым стеклом.

Нет – мысль вышла двойная, бессловесная и словом, и друг друга они почти не перекрывали.

Наглазник в пальцах треснул.

Шкет бросил его в коробку, текуче поднялся. Выдохнул все, что было в легких, немножко вдохнул и сглотнул, испугавшись эха.

Попятился.

Когда их надевают? Когда снимают? А девают куда… Лучше бы (мысль калейдоскопически рассыпалась и прояснилась) тут были ни при чем, ни при чем…

Шкет еще попятился, развернулся, бежал прочь по балкону.

Тэк, через руку перебросив парчу, присел у коробки.

– Я все взял, что хотел. Нашел что-нибудь интересненькое?

Шкет смотрел сверху вниз – под козырьком кепки не видно глаз.

Самое ужасное, сообразил Шкет, что я боюсь даже спросить!

– Эй, ты как? – Тэк поднял голову. Тень запрыгала по верхней половине лица. – Ты ж не закатишь опять припадок, нет?

Шкет попытался выдавить: я в норме. Изо рта вышел только воздух.

Тэк достал из коробки какую-то квадратную железяку, встал.

– Пошли. – И вздохнул.

На середине лестницы Шкету удалось произнести:

– Я в норме. – Фраза неприкаянно повисла в пыльном свете, притупленная эхом. Тэк в ответ глянул саркастически.

И это, подумал Шкет, тоже ускользнет сейчас из анналов памяти, поселится по недоступному адресу, по соседству с моим именем? (Он закрыл рот, и рев, сквозь который он продирался последние минуты, стих.) Скорее, об этом, в числе прочего, я никогда не смогу заговорить – и не забуду никогда.

На полпути к двери первый голос, соразмеренный с юмором, зевнул и переспросил: Никогда? – а затем хихикнул, перевернулся на другой бок и уснул.

Ну, блядь, еще очень, сука, долго.

Но ему чуточку полегчало.

– Видал? – Тэк кивнул на проход между ящиками.

– А что там? – Сердце по-прежнему стучало очень быстро. Голова кружилась.

– Пошли. – И Тэк его повел.

На штырях по деревянным стойкам висели орхидеи.

Шкет подошел.

– Это… модные. – Он обернулся. – Как у тебя, да?

– Простые вон там. – Тэк тоже подошел. – Я-то был уверен, что ты сюда уже заглядывал.

В ответ на вопросительный взгляд он снял со штыря ближайшую орхидею.

Открылись буквы:

МЕДНЫЕ ОРХИДЕИ

Шкет рассмеялся. В горле прозвучало слабенько, но эхо добавило мощности.

– Можно посмотреть? – Он взял свернутое устройство, покрутил. – Ничего же, если я возьму… да?

Тэк пожал плечами:

– А чего нет?

Шкет сложил пальцы щепотью и просунул в браслет.