– Пожалуй, – сказал Денни, – это очень…

– …он наверху? – спросил кто-то.

– Занят. Тебе туда нельзя.

– Мне с ним только минуту поговорить!

– Я же сказал: он занят. Тебе туда…

– Солнце мое, я отсюда их макушки вижу, так что ничем таким сложным он не занят.

Шкет переполз к краю антресолей:

– Зайка?

– Вот видишь, – Зайка шагнула в комнату, – он даже не раздет. Приветствую! Это – та-та-та, та-та-та, та! – я. – Руки вытянулись вверх, опали; вместе с ними опала и улыбка. – Шкет, ты здесь вроде за главного. Перца не видел?

– Да, он где-то тут.

– Привет, Зайка. – Через край перегнулась Ланья. И Денни тоже.

– Ай-я-яй! – Зайка погрозила Ланье пальцем. – Сама знаешь, радость моя: по одному и медленно. Привет. – Это адресовалось ухмыляющемуся Денни. – Какой прелестный у тебя прикус. – И она снова перевела глаза на Шкета: – Одобряю. Не может быть, что я угадала, чем вы собирались заниматься. Можно с вами посидеть?

– Мы, наверно, собирались, – ответила Ланья. – Но ты залезай.

Зайка задрала платиновые бровки, морща – или сминая – лоб:

– Не понимаю я этих современных отношений. Под блистательной наружностью я всего лишь нежная девочка старого образца. Без обид, душа моя, – кивнула она Ланье. – Ну-с… и каким же образом это полагается преодолевать? – Зайка взялась за столб. – А, тут несложно. – Голова и тощее горлышко (под обвисшим воротником шерстяной черной водолазки) возникло над матрасом. – А дальше как?

– Давай помогу. – Денни привстал и схватил Зайку за плечи.

– Эй, легче, легче, да ты что, я… ой! – Зайка примостилась на краю антресолей; черные джинсы на талии слегка свернулись. – Спасибо тебе! Что ж, должна признать, у вас тут весьма уютно. Ты сказал, Перец где-то тут? Не описать словами, какой груз спал с моего истощенного и искореженного некрупного мозга. Перец ведь жил у меня, ты знаешь; а несколько дней назад канул. Опять. Ты же понимаешь, я волновалась. Последние двадцать девять лет он как-то умудрялся позаботиться о себе, не слишком задерживаясь в тюрьмах, – а ты в курсе, он мне как-то рассказал, что однажды его задержали за публичное обнажение. Прелестно, не правда ли? Но я прослышала, что у тебя гнездо, и подумала: схожу гляну, а уж потом решу, стоит ли неистово горевать.

– Он где-то тут, – повторил Шкет. – Но где он сейчас, я не знаю. Хочешь его забрать? Я не против.

Зайкины зрачки закатились.

– Ой, я бы руку отдала, лишь бы он вернулся. – Зайкины ногти с облупленным жемчужным лаком переползли на яркие бусы, оцеплявшие узенькие темные плечи. – Но я не стану заставлять бедного ребенка, если ему не хочется. Ему неполезно. Ему надо учиться поступать, как он считает нужным. Если я так и буду режиссировать его жизнь – а вы не поверите, как он об этом мечтает; он практически требует, чтобы любое подобие решения я принимала за него, – он не повзрослеет никогда. Ты отвечаешь перед теми, кого любишь, насколько они тебе позволяют. – Зайка сложила руки, бледные и узловатые, перевела хмурый взгляд с одной на другую. – Вас трое? Дорогие мои, это сколько же труда! Ну, зато в непростую годину вам будет на кого опереться. – Гримаса переменилась; руки разъединились.