– …На крыльце, в кухне, в гостиной, на веранде и в двух дальних комнатах я насчитала двадцать восемь – в доме, где будет тесно пятерым или шестерым! У заднего крыльца куча говна – человеческого, я полагаю, – что вполне понятно, поскольку у вас всего один туалет. Где я, кстати, побывала, и это не опишешь пером. Как ты кормишь всю эту ораву? Я видела вашу кухню!

– Мы неплохо кормимся, – сказал Денни. – Я считаю, мы питаемся неплохо.

– Тут же не остаться одному. Я бы на стенку полезла!

– Знаешь, – сказал Шкет, – с одиночеством занятная штука. Если в комнате двое-трое, очень трудно остаться одному. А если девятеро или десятеро, тем более когда живете все вместе, едва охота побыть одному, надо просто подумать: хочу побыть один – и всем есть на кого переключиться, и ты один. Я на первом курсе Колумбии жил в квартире с двумя соседями; у нас было четыре комнаты, и это было невозможно. А пару лет спустя я декабрь, январь, февраль и март прожил в трех комнатах на Восточной Второй улице в Нью-Йорке с десятью парнями и десятью девчонками. Холод был собачий, и мы торчали там целыми днями. Только и делали, что жрали, еблись и торговали травой; лучшее время моей жизни.

– Правда? – Затем она прибавила: – А сейчас как, если сравнивать?

– Сейчас – не оно. Но бывало гораздо, сука, хуже.

– У нас полно вкусной жрачки, – сказал Денни. – Хочешь есть? Я, наверно, могу тебе что-нибудь состряпать.

– Спасибо, птенчик. Но я только что пообедала.

– У нас там было гораздо чище, – сказал Шкет. – Может, потому что девчонок побольше.

– Свинский сексист, – сухо сказала Ланья. – Ввозить оптом рабскую силу, чтоб тарелки мыла и…

– Я не свинский сексист, – возразил Шкет. – Я красный голубой извращенец.

– Одно другому не мешает.

– Прибирались все. Как и здесь. Мы всем велели разуваться, когда с улицы заходят. В Нью-Йорке слякоть. Но приятнее, когда девушек больше.

– Завязывай с проповедью. Это все, может, и прекрасно, но здесь-то иначе. Я прямо бью себя по рукам – как бы не позвать вас к себе жить и стать моими ненаглядными.

– У тебя такой дом – жить у нас ты, наверно, не захочешь, – сказал Денни. – Но можешь временно.

Ворон вдруг высунул из-за края косматый плюмаж:

– Эй, дамочка, если они к вам не хотят, я зато с радостью. Я чистый, я дружелюбный. И часто здесь стряпаю; и трахаться со мной ничего…

– Катись к ебеням, хуесос! – громко посоветовал Шкет, подавшись вперед.

– Запросто. – Плюмаж исчез. – Я подумал, стоит предложить.

– И больше никого к нам не пускай. Мы тут заняты, ясно?

– Понял, – донеслось снизу. Загремели болты и гайки.

– Я по многим причинам вас не зову.

– Мадам Браун, наверно, не обрадуется, – сказал Денни.

– Возможно, – сказала Ланья. – Но я не об этом. Мне нужно куда-то сбега́ть. Где зализывать раны, когда меня ранят.

– Ну нормально, – сказал Шкет.

– Ты нас боишься? – Денни убрал руку, лежавшую у нее между бедер.

– Да. – Ланья взяла ее и положила обратно. – Но с вами интереснее. Не понимаю, почему я должна… ой, да ерунда! Я могу придумать четыреста причин, почему я должна – или почему люди скажут, что я должна.