– Я, – прошептала она, – тоже чувствую, – и шикнула на него.

Шкет обеими руками обнимал ее грудь. Кто-то держал его за палец. Он думал, что она – она же всегда так делала, – но нет, Денни. Один раз он очнулся от полусна и услышал, как они вдвоем хихикают. Он пошевелил пальцами на живом тепле ее груди. Кто-то снова сжал ему большой палец.

Он проснулся внезапно и абсолютно. Они оба не шевелились. Хуй у него встал; но, едва подняв голову и глянув, он почувствовал, как обмякает. Во сне он слегка перекатился вбок. Пенис указывал на Ланьино бедро.

Не касается ее, подумал он.

Затем крохотное тепло. И нажим.

Касается.

Распахнув глаза, он перекатился назад, тупой резонностью рацио пытаясь постичь этот ужасный и дивный переход.

Я ограничен, конечен и кончен. В ужасе взираю в бесконечность, что простерлась предо мною, пройдя сквозь ту, что простиралась позади, и не вынеся оттуда ни малейшего знания. Я себя вверяю тому, что больше меня, и стараюсь быть добрым. Так я сражаюсь с тем, что мне дано. Ярюсь на то, чего не имею? (Что есть бесконечность? Иллюзия, порожденная нашим восприятием времени?) Я тщусь унять эту гордость и ярость, вверить себя сущему, а не иллюзии. Но на перекрестке воспринятого и восприятия – пелена. Что на свете сумеет ее разорвать? Это что ж получается: единственная молитва – жить спокойно и скучно, совершая и подвергая сомнению все, к чему рвется сознание? Я ограничен, конечен и кончен. Ярюсь, желая резонов, до слез жажду жалости. Делай со мной что хочешь.

5

Он проснулся…

Шкет сел, и рука Денни соскользнула с его руки. Ланья чуточку откатилась назад, чтобы снова с ним слиться.

Бок у Шкета остывал.

Он представил, как остывает бок у нее.

Посмотрел, как Денни во сне потер живот там, куда только что прижималась она. Шкетовы штаны застряли под стенкой. Свесив ноги с антресолей, он встряхнул помятые штанины. Задрал коленку, пяткой придавил цепь. В мыслях кружилось, носилось еще со сна: «…Сьюзен Морган, Уильям Дальгрен, Питер Уэлдон… Сьюзен Морган, Уильям Дальгрен, Питер Уэлдон…» В задумчивости он все это из мыслей вытряхнул.

Пропихнул ступни в штанины, взял сапог, жилет, цепи, переворотом перебрался к столбу и слез. Ворона не было.

Тишину он заметил в тот миг, когда ее оборвали голоса за стенами. Не понял, просто так совпало несколько секунд или завершилось долгое беззвучие, начавшееся еще до его пробуждения. Одолело беспокойство; он вышел в коридор.

И узнал ее синий свитер, когда она свернула на веранду. Он подошел к двери – она уже спускалась во двор. Он пошел следом.

На полпути к вечеру небо над замусоренной и утоптанной землей лишилось черт.

Ангел, Накалка и Шиллинг под надзором Саламандра разводили костер.

Ворон, Паук, Б-г и Джек-Потрошитель, а с ними единственный белый – Тарзан – сидели на ящиках или стояли в глубине, передавая друг другу две галлонные бутыли, обе полупустые, и спорили.

Она подняла голову, увидела его на верхней ступеньке и (почудилось ему) вздрогнула.

– Привет, – сказала она очень озадаченно и смахнула с лица волосяное оперение.

– Эй. – Он спустился.

Она посмотрела на его ногу.

Ему давно не попадалось людей, хотя бы замечавших его полуобутое чудачество. Он подумал о предстоящем празднике, сообразил, что вновь мысленно перетряхивает Зайкину повесть, и смехом отпихнул смущение от себя подальше.

Она смутилась сильнее.

– Хотела зайти, поздороваться кое с кем, – объяснила она. – Я теперь живу там, – обозначив направление поворотом головы, тут же повернувшейся обратно.