Ляжкой чувствуя металл сквозь дырочку с десятицентовик, Шкет сошел в толпу. Ланья, Мюриэл и мадам Браун последовали за ним.

Когда все зашагали, он услышал мадам Браун:

– Рука у вас гораздо лучше. Не болит?

– Нет, мэм, – ответил Сиам. – Не особо. Теперь. Но когда вы на меня вылили йод, я думал, я умру, – засмеялся он.

Они перешли улицу.

– Я не знала, как еще предотвратить инфекцию. Вы были очень, очень храбрый.

– Ёпта, – сказал Сиам. – Орал как пиздец… извиняюсь, мэм. Но вы ж помните, как меня держали.

– Да. И я все равно считаю, что вы были храбрый.

– Спасибо, приятно. Но если б кто из ниггеров меня отпустил, я б вас убил, наверно. – И он снова засмеялся.

Они растянулись по тротуару, по мостовой – каждый зверь плыл в озерце света.

Окна истекали расплавленными отражениями – те, что не побиты.

Щиты горели где-то у половины скорпионов разом. Громогласный силуэт какого-то черного включал блистающего гиппогрифа, мантикору; некий роскошный попугай или ящер схлопывался вокруг легконогой фигуры, подсвеченной сбоку, – Шкет попытался припомнить, чем была она, но призрак ее средь многих прочих привлек взгляд лишь своим исчезновением.

Леди Дракон, вырубив огни, скептически посмотрела на Ланью, обратилась к Шкету:

– Ты же сказал, что наряжаться не надо.

– Тем лучше, – ответила ей Ланья, – будем выглядеть мы с тобой!

Леди Дракон засмеялась:

– Мы с тобой? Деточка, мы с тобой – безусловно! – Она сбавила шаг и переплела серебристую руку с Ланьиной обнаженной. – Мы явимся шикарные, деточка, и пускай эти сукины сыны подыхают!

Отчего засмеялась Ланья. Еще квартал они шагали втроем – рука об руку об руку.

Но впереди затеяли перепалку, и Леди Дракон, полыхнув нефритом, поспешила разнимать.

Откровение (лягушка) затеял свару с Собором (какая-то крупная птица – вероятно, сообразил Шкет, всмотревшись, задумывалась белоголовым орланом): дракон вклинился между ними, вопя громче обоих; и оба притихли.

Позади и сбоку Тарзан щупал, но медлил запалить своего двуцветного ядозуба.

– А этот?.. – кивнула мадам Браун с великим неодобрением и нарочитой выдержкой. – Вы заметили? Всякий раз, когда его гриффон мигает… – что гриффон тотчас и проделал, явив слипшиеся желтые волосы, узловатый позвоночник, рябые ягодицы и обведенные грязью пятки, – кажется, будто он совершенно без одежды?

– Он и есть без одежды, – ответил Шкет.

– Ему нехорошо? – вопросила мадам Браун. – Он здоров?

Тон переменился: вульгарное соучастие стало пуританским смятением. Шкет распознал то и другое, но не отследил механизм перехода; разум скакал по волнам беспечности, и она его уже пугала.

– Нет. На нем просто нет одежды, – объяснил он, гадая, не теряет ли вновь способности строить логические связи.

Мадам Браун сказала:

– А… – тоном, который решительно противоречил обоим предшествующим.

Толпа роем налетела на скверик между двумя Брисбен.

– Надеюсь, назад нас подвезут, – сказала Ланья. – Тут и на трезвую голову идти далеко.

– Ты особо-то не надейся.

– Роджер в газете вечно пишет, как возит людей в город и из города. Может, выделит нам шофера.

– Я видел его машину. Она из каких-то тридцатых. И вдобавок, как мы всех туда запихнем?

– Пред твоим демократизмом меркнут любые слова.