– А я не сказал?

– Не сказал. Также ты не сказал: «Ты правда это сшила сама?» И вообще ни одной реплики, на которые я приготовила страшно остроумные ответы.

– Ты правда это сшила сама? – Шкет провел рукой по щекочущей ткани у нее на талии. – Красиво.

– Сильно не дави, – сказала она. – А то ткань повредишь. Нет-нет… я тебя не отталкивала!

– Я считаю, ты красивая, – сказал Денни. – Я считаю… – и зашептал ей на ухо.

– Молодой человек! – сказала Ланья. – Мне представляется, я вас не знаю…

– Ай, – ответил Денни, – отсоси, – и шагнул прочь.

– Эй, да я пошутила… – окликнула она, забавляясь и недоумевая. Талия вздрогнула у Шкета под рукой.

Денни обернулся – лицо замигало в прохожих огнях. Когда оба его догнали, ухмыльнулся:

– А я нет. – И тоже ее обнял.

На ближайшем перекрестке они взошли на тротуар, глядя, как скачущие свечения, тонкие или разбухшие, скользят под обугленными ветвями, под фонарными столбами с перевернутыми коронами битого стекла на маковках, мимо домов с портиками и черно зияющими провалами, будто обитатели высыпали полюбоваться, но бежали, в расстройстве чувств позабыв затворить за собой двери.

Спустя немало кварталов этот образ, все ворочавшийся в мозгу, наконец выбил из Шкета смешок, который принялся кататься во рту.

Ланья и Денни повернули головы – она с улыбкой, предвкушая пояснение, он – просто не понимая. Шкет прижал ее к себе крепче. Бахрома Денни погладила его по руке и смялась, когда Денни спустил руку по Ланьиной спине. Ее бедро ходило под пальцами Шкета, не сбиваясь с ритма.

– Все это крайне живописно. – Мадам Браун дернула поводок. – Но прогулка затяжная. Мюриэл, к ноге!

– Друзья у Роджера тоже довольно живописны, – сказала Ланья. – Уж он сегодня постарается.

По стене карабкались лозы. На стену свисали ивовые ветви – саблезубые тени вырастали и ежились в мимоходных красных, оранжевых и зеленых огнях.

– Почти пришли, да? – крикнул Кошмар с мостовой. Вокруг него, исполински хохоча, дрейфовали насекомые и членистоногие.

– Ага! – крикнул Шкет. – Вон ворота.

Денни шарил в кармане рубашки.

– И чего мне с этой штукой делать?

– Когда войдем, – объяснила Ланья, – включи меня. Иногда посматривай, и если увидишь, что слишком тускло, крути ручки, пока не станет интересно. Тэк говорит, пульт добивает на пятьдесят ярдов, так что далеко не уходи. А то я выключусь.

Вдруг оторвавшись от них, Шкет протолкался сквозь светящуюся шумливую толпу. По запинке каприза сдвинул рычажок щита; раздался щелчок.

Изнутри, вспомнил Шкет, щит невидим. Но вокруг расступались. (Я не знаю, кто я.) Он опустил глаза на мостовую в трещинах. (Но оно синее.) Гало вместе с ним поплыло по бетону.

Обок от Шкета трое выключили огни, впереди себя отрастив тени от огней позади.

Это такая игра (а вот и каменные воротные столбы) – не знать, кто ты, что ты. Интересно, сколько он протянет, прежде чем отведет кого-нибудь в сторонку и спросит. Шкет щелкнул рычажком, гася соблазн.

Выйдя вперед толпы, он схватился за решетку. Остальные галдя сгрудились вокруг. Глядя на сосны, неловко и неверно подсвеченные ослепительной свитой, Шкет задумался, что бы такое крикнуть.

– Здрасте! – К воротам вышел молодой… филиппинец? (наверно) – в зеленой водолазке и пиджаке.