– Он мексиканец был? – переспросила Кумара. – Толстый, блондин…

– Говорил по-мексикански, – сказал Тринадцать. – Ну, акцент мексиканский. Не испанский то есть из Испании. И не пуэрториканский. Они по-другому звучат.

Я кивнул.

– Короче, – продолжал Тринадцать, – все разлетелось мигом! – Он ухмыльнулся через плечо. – Она вон фунтов на пять похудела. Но больше никаких следов, что спиды вообще были. Как мы сожрали столько этого говна… бля!

– У вас тут, небось, полно… а, спасибо. – Мэк забрал у Рыжего бонг, всосал и сказал: – Погасло.

– Погоди, щас. – Тринадцать чиркнул спичкой.

– У вас тут, небось, полно торчков, в городе-то, – сказал Мэк.

Кумара, к которой перешел бонг, протянула его Саламандру, а тот сказал:

– Я, кажись, героиновых в Беллоне даже и не встречал.

– Я встречал, – сказал я.

Флинт засмеялся.

Тэк сказал:

– Так здесь ширева-то немного. Денег нет, ширева нет. Ну, по серьезу.

– По-моему… – сказал Тринадцать. – Вот ты, Шкет, скажи. Это же у многих ваших так? Тут большинство много чего употребляет. Но мало тех, кому это надо. Понимаешь, да?

– Неплохо, – сказал Мэк.

– Если тебе надо, – продолжал Тринадцать, – взять-то негде. Я по вене ширялся, и в ноздрю заправлял, и в брюхо закидывал примерно все на свете, хотя бы раз. И все люблю. Но мне ничего не надо, понимаешь? Конечно, – он забрал у меня бонг, – от травы я никогда не откажусь.

Засмеялись все.

Я тоже.

И весь дым ожогом вышел через нос.

– А вы понимаете, до чего Беллона узкопрофильный город? – говорил между тем Тэк. Он отошел к койке, сунув кулаки в потертые карманы, оттянув кожаные полы с волосатого живота. В красной клетчатой подкладке две дыры. – Одного в Беллоне полным-полно, другого днем с огнем не сыскать. У меня был знакомый – так он не мог уснуть, если не курлычет радио. Ему в Беллоне не жизнь. Некоторым надо ходить в кино – им иначе не по себе. В Беллоне им не жизнь. Кто-то не выживет без жвачки. Мне попадались сохлые батончики, мятные карамельки, таблетки от изжоги; но вся жвачка из всех кондитерских пропала. Любителям жвачки в Беллоне не жизнь. И я уж молчу о сигаретах, сигарах, трубках: табак в автоматах засох в первые пару недель после того, как нас отрезало, и я подозреваю, что и блоки, и пачки мародеры смели первым делом. Ни одного курильщика в Беллоне не найдешь.

– Кому-то нужно солнце, ясные ночи, прохладный ветер, теплые дни… – сказал я.

– Им в Беллоне не жизнь, – подхватил Тэк. – Я в Хелмсфорде знавал таких, кто ходил пешком только от порога до машины. Им в Беллоне не жизнь. Нет, у нас тут довольно затейливая классовая система: аристократы, нищие…

– Буржуазия, – сказал я.

– …и богема. Но экономики нет. Полная иллюзия стройной социальной матрицы, но она насажена на такие кросскультурные шпажки. Это ранимый город. Сапрофитный город… один из приятнейших, где мне доводилось жить. – Он по кругу оделил улыбкой Тома, Рыжего, Мэка. – Любопытно посмотреть, насколько вам понравится – осядете, обустроитесь, вольетесь в общество или нет.

Бонг в третий раз замкнул окружность с качким Тэком в центре.

– Держи. – Том, не отлипая от подоконника, протянул Тэку бонг. – Тебе не досталось.

– Эта штука не по мне.