– Эта штука не по мне. – Тэк помахал полами куртки. – Не, я бедный антиобщественный алконавт. Категорически несовременен. Отчего и страдаю.

Кто-то предложил вернуться в гнездо. Тэк, чья троица новых открытий успешно припарковалась у обочины Тринадцати, тоже решил двигать – но тут Тринадцать, суматошливо соблюдя патриархальный политес, вскрыл свою бутыль (такую же, как у нас; он, видимо, таскает из той же разбитой витрины на улице, которая местами зовется Лафайет, а местами – Джесси). Предвечерье потерялось в инерции дня.

– Может, в гнездо пойдем? – снова предложил кто-то. И снова все решили, что это мысль.

Где Сеньора Испанья и, я так понял, Ворон развели во дворе большой костер, и всевозможная консервированная срань с отогнутыми зубчатыми крышками побулькивала на шлакоблоках, чернея этикетками и бронзовея боками в огне. Мерцали стволы деревьев; и забор; и треугольник стекла в окне второго этажа соседнего дома.

Мы стояли вокруг, слушая пламя. Рыжий, по-прежнему босой и без рубашки, сидел на корточках, глядя в угли, и джинсы у него сползли чуть не до середины жопы. Бока трижды обвивала – Рыжий носил ее ниже пояса под джинсами, по-нормальному не разглядишь – оптическая цепь.

Тут он как раз удивленно глянул на меня через плечо – может, решил, что я пялюсь ему в трещину.

– Я руку нахуй сжег!.. – Джек-Потрошитель по ту сторону костра бешено затряс рукой, запрыгал и закружился. В мокротном иле его глаз блестел огонь.

Я опустил взгляд на бусины поперек груди, и живота, и вокруг руки; на ноге они тоже чувствовались. Поднял голову и увидел, что и Рыжий смотрит, а потом его взгляд уперся ниже косточки его бедра, торчавшей над шлевками без ремня. И снова вспрыгнул ко мне. Он балансировал руками – отекшими, у винных синяков так иногда бывает. Он открыл было рот.

Я сказал:

– Не хочу слышать. Не хочу знать, где ты взял. Не спрашивай, где взял я. Катись к хуям, понял? Не хочу слышать, и все дела, – заметив, как затих голос и накатила ярость, которой не поняли ни он, ни я.

Черный Мэк наблюдал за мной, хмурясь.

Белый Том пальцами зарылся в банку фасоли (один бок у банки горячий, другой холодный?).

Рыжий сглотнул.

– Да ем я пизду! – орет Калифорния и отпихивает Тарзана.

– Эй, братан, эй… – Вместе с ними идет Б-г.

– Я еще как, сука, ем пизду! – И снова толкается.

– Ну кончай, чувак, ну что ты…

– Я б и тебе пизду ел, если б у тебя завелась! – И Тарзан спиной врезается в забор.

– А ну харэ! – Б-г за плечи отодвигает Калифорнию, а покинутый Тарзан вдруг начинает…

…но хохот Глэдис переходит в визг, и тогда я слышу (вспоминаю?) эхо второго удара. Посреди встревоженных «А что?..» и «А кто?..» и бестревожного смеха (в основном смеется Доллар, радостно и назойливо) выясняется, что кто-то запульнул в Глэдис горячей банкой, которая задела ей плечо и расплескалась по крыльцу.

Рыжего у огня больше не было. И спустя миг после гнева накатила сладость, что соперничала с кислятиной этих минут нестерпимой дружбы, когда никак не закроются шлюзы. Потом уже я подошел сзади к Доллару и со всей дури заехал ему по затылку.

– Это за что?.. – проныл он, морща веки вокруг глаз, под огнем потухших.

– За то, что банку запульнул, дебил.

Глаза сморщились сильнее, а рот открылся этим сланцевым смехом (ясным, повизгивающим, точно у пацана, чуть не доросшего до пубертата), и он сказал:

– Ой, братуха, видал, как она завопила? Небось, так перепугалась, что родить могла прям тут, – и укатился прочь, смеясь, а Б-г посмотрел, потряс головой и серьезно сказал:

– Ну ёпта.