Том и Шиллинг спорили про географию, что привело нас со двора в кухню, из кухни на переднее крыльцо, с переднего крыльца во двор. Все спотыкались, и сгибались пополам, и от хохота держались за животы.

А потом эта свара с Денни:

– Чувак, я не люблю с тобой ложиться, когда ты пьяный, – объяснил он трижды, грустно, вот только я знал, что будь здесь Ланья, он бы лег; он и так лег.

Позже просыпаюсь, а его нет; опять просыпаюсь, еще позже, на боку, и его узкая горячая попа прижимается к моему животу, а континент спины, мускулистый и хрящеватый, теряется в серости. Когда встал, никакого похмелья, но кишки слегка прохудились, и я понимал: выпью кофе или даже воды – буду срать так, что мама не горюй. Уснул в штанах. Застегнулся и вышел в коридор.

Из ванной явился Рыжий, покосился на меня странно и удалился на веранду, а я пошел по коридору, размышляя, что в нем изменилось. Глянул через стекло, проходя мимо; на шее у него висела цепь проектора; рассудил, что проектор он снял с манекена. Открыл дверь ванной – проверить.

Посрать, может? – подумал я.

Но забрел на веранду.

– …в смысле эта, у которой ребенок будет? – спрашивал Рыжий, а Доллар отвечал, и я остановился на них посмотреть:

– Ты чё, Болид, совсем? Не беременная – другая!

– А. Другая. Ну да.

(То есть, пока я спал, Рыжий обзавелся первой цепью и кликухой.)

Я привалился к косяку:

– Болид?

Рыжий обернулся.

Полчашки вина плескалось по донышку галлонной бутыли, которую одним пальцем держал Доллар. Он обеими руками поднес ее ко рту, опустил и вперил в меня глаза, блестящие, влажные и розовые.

– Мы тут с Болидом пойдем пизденки перехватим, если она еще делится, да? Ты идешь?

Я сказал Рыжему / Болиду:

– А друзья твои где, Том с Мэком?

– Свалили.

– Застремали мы их, а?

– Ну, знаешь, они довольно-таки… – Он потряс рукой. Что означало – капризные / нормальные / без воображения – таким жестом один пациент психушки опишет другому третьего, который нынче утром совсем не в себе: ладонь вниз, пальцы врастопырку и поколыхать. – Но они ничего. Подвезли меня прямо досюда. По-доброму ко мне. А когда пикап сломался, не против были потусоваться вместе.

– Пошли, – сказал Доллар. И на выходе клацнул бутылкой о косяк.

Мы тоже ступили в коридор.

Я открыл дверь в дальнюю комнату и вошел первым, Доллар и Болид – следом. Очень жарко. Сидевший в полутьме Калифорния встал нам навстречу и усмехнулся:

– От с-сука! У Саламандра с Флинтом какой-то, блядь, забег, – услышал сам себя и решил сменить акцент: – Забег, блядь, слышь. – Опять усмехнулся и качнулся так близко, что волосы у него на плече задели мое.

Под львом на подоконнике спали и сидели скорпионы. Джек-Потрошитель, бродя по комнате, перешагнул спящую Глэдис и еще одного не нашего, который тут иногда зависает. Сеньора Испанья – черный жилет, черные джинсы, черные сапоги, сумбур черных цепей поверх крепко сплетенных рук и напряженная полуночная гримаса – привалилась к стене плечом к плечу с Откровением – тот был голый, золотистые волосы на башке сбиты колтуном, а из золотистого пахового колтуна криво торчит, видимо, полустояк – розовый, темнее, чем его неизменный румянец. Руки подсунуты к стене под ягодицы, лицо напряженное, как у Сеньоры Испаньи, но бессодержательное.

Глэдис и Майк спят: коленка к коленке, лоб ко лбу, его волосы, длинные и светлые, поверх ее, кучерявых и черных, его рука у нее на коричневом вороте, ее рука – у нее же на животе. Глэдис храпит. (Метафора: они свернулись лицом друг к другу, точно одинарные кавычки, что заключают в себе эллипсис, усеченный до одной-единственной точки.