|
Пять раз – пять раз я думал: все, пойду выясню, что за херня, а он только меня заметит – и уходит. Они меня боятся как будто; только это я их боюсь так, что не могу уже туда совсем. Да елки-палки, я не верю, что Фрэнк думает, будто это я. Фрэнк хороший парень. Не хочет просто, чтоб другие думали, будто он со мной дружит. И я не знаю, что с этим делать. Вообще не знаю. Я сначала, когда познакомились, думал, Фрэнк – он как Тэк. Я знаю, что он по девчонкам. Но он стишки пишет, то-се, и как бы это, ну… я думал, он, может, поэтому – потому что я ему нравлюсь. Иначе непонятно ведь: он умней меня, и старше, и все ему само в руки идет. А как началась херня, я подумал: я ж с ним ничего не делал, как вот с Тэком, и, может… ну, он поэтому такой, елки, злой. Дурак я был, да? Но в городе этом еще и не такое в башке заведется. Я ему так прямо и сказал; я сказал: «Делай, что хочешь, – все, что хочешь!..» Лучше б он был гей. Лучше б я ему в таком смысле нравился. Я бы тогда хоть знал, что делать, – я ж был с Тэком уже. Понимаешь? – Он посмотрел мне в глаза, потряс головой, посмотрел на бутылку. – Понимаешь меня? – И перенес руку с колен обратно в лужу.
– Говори дальше, – сказал я. – Ты слишком упрощаешь. Но валяй дальше. Он подвигал челюстью, но не заговорил. – А чего ты к нам не заходишь? – спросил я. – Хочешь жрать – давай к нам в гнездо. Попроси Тэка, он тебя проводит. В такой грязище объедки власти цветов меня тоже не прельщают. – Хотелось спросить, что у него было с обитателями универмага, но я смолчал. – Ну, вы… – Джек слегка повертелся на табурете. (А в мыслях: у него ладони приклеились к древесине, но он не хочет отдирать их у меня на глазах.) – Вы… я даже и не знаю. У вас же там сплошь ниггеры? А я такое сделал… говорят, что сделал, я как войду – чего со мной сделает толпа злых ниггеров? Вы все суровые больно… людей на улицах грабите. И убиваете. – Он похлопал воспаленными веками. – Я не про тебя лично. Ты-то славный. И ты у них за вождя, да?.. Но я слыхал. И мне такого говна не надо. Я не против, пожалуйста, но… – Он нахмурился, тряся головой. – Люди треплются. Языками треплют. Треплются, выставляют тебя бог весть кем, не тобой вообще. И потом ты уже толком сам себя не понимаешь, чего делал, а чего нет… Люди треплются про меня, что я сделал в тот вот день, когда по небу всему свет такой странный, и ниггер этот с картинок на белую девочку напал, и цветные волнения устроили, и с часов церкви на Джексоне оторвали стрелки; говорят, раз я залез на крышу и подстрелил ниггера, выходит, и в волнениях я виноват, вообще во всем, что тут приключилось. Только потому, что ниггера, сука, снял… – Губы его, очерченные бурым, сомкнулись, разомкнулись, сомкнулись. – Винтовка у меня была. Я не стрелял… – Он заговорил медленно. – Я в этого черного не стрелял. Я же с ним встречался раза три или четыре. В этом самом баре. С Тэком. Славный был человек. Я его подстрелил?.. Я не стрелял… – Он вдруг костяшкой потер болячку в углу рта. – Я туда ходил. Это да. Хотел глянуть. И да, с винтовкой! По лестнице на дом, который за «Вторым Сити-банком», а дальше по пожарной. Засядешь там – из-за карниза всю, сука, улицу покроешь. Друг, если хоть чуток умеешь стрелять, снимешь оттуда любого! А я стреляю неплохо… – Он уставился на меня, сузив набрякшие веки. – Ты думаешь, это я его подстрелил? Не припомню, чтобы в школе или колледже мне на письме хоть раз поправили «который» на «каковой». Но я в жизни не говорю «каковой» – разве что повыпендриваться. |
