– Бывал в этой коммуне – знаешь, в парке? – Джек поглядел на мятую купюру. – Меня Тэк отвел. И там ничего, приятно. Я с одной девчонкой болтал, она там из главных…

– Милли?

– Ага. Милдред. И она все гнала и гнала, что, мол, я из армии дезертировал, а они там страсть как любят дезертиров, и она хотела-то, небось, тоже по-хорошему, но потом, то есть спустя часа, блядь, два, я уже просто не мог, я спросил: дамочка, вот вы тут мне втираете, какой в армии блядский ужас, но вы же в этой блядской армии не были даже, а я там оттрубил полтора, сука, года! Она ж без понятия, почему я оттуда свалил. И ей до фонаря. – Его взгляд прополз по рукам, по бутылке, по лужам на стойке, по купюре, по рукам… – То есть вообще ни бум-бум… – Он перевел дух и глянул на меня. – Я в коммуне познакомился с Фрэнком… этим, который как бы поэт, да? Он служил; и дезертировал. Вот он понял, чего я ей говорил. Мы с ним прямо подружились. Только у него язык хорошо подвешен, и он знает кучу всего, что я не знаю. Но мы вместе много ходили. Он меня в этот Дом отвел, где одни девчонки. Бывал?

– Нет.

– Там, короче, отпад. Некоторые довольно милые – и странные тоже попадаются. И туда парни заходят… в общем, там есть такие девчонки, им всяких двинутых подавай. Я там кое-кому, девчонкам то есть, даже нравился, по-моему. Только двинутым, а я на таких не западаю. Я себе хотел такую маленькую как бы – там огромные тетки есть! – и красивую. И мягкую. И умную. Мне очень важно, чтоб девчонка была умная. Найти б девчонку, чтоб умела говорить и понимать хоть вполовину как Фрэнк, – счастья бы мне тогда полные штаны. И там, кстати, есть умные. Там глупых не водится, по-моему. Да вот много двинутых. И там были ровно такие, как я хочу. А мне бы подружка не помешала! Я с ними болтал. И они со мной. Но не выгорело. Вот у Фрэнка да. Фрэнк мог набрать себе телок на потрахаться со среды и до следующего четверга, а потом заново по кругу. Я потрахаться не прочь, но мне этого мало. Я ж понимаю, тут народ на меня не похож; но, выходит, и я на них тоже. Видать, если ты чересчур непохож, никто тебя и знать не хочет. Всем насрать. – Его руки в луже дернулись к бутылке. Он похмурился, и я уж было решил, что он выдохся. Но он сказал: – Слыхал про ниггера – черный этот, раньше сюда приходил, его с крыши «Второго Сити-банка» подстрелили?

Я кивнул.

– Знаешь, чего они думают… – Джек развернулся на табурете, распластал ладонь по груди. – Джон, Милдред, все эти в парке, в коммуне, – они думают, это я сделал! Направо и налево всем рассказывают! И девчонкам в этом Доме тоже! Потому что я белый, и я с Юга, и спорить плохо умею, и не могу объяснить, что они совсем ебанулись, – а они совсем ебанулись, если думают, что я так могу! – Рассказывая, он дивился не меньше, чем я – слушая. – У меня… у меня винтовка была, да? – Ладонь сжалась в вялый кулак, а кулак, оставляя влажное пятно, рывками пополз вниз по рубашке.

Я кивнул.

– Дома всегда была винтовка. Им бы в парке тоже не помешала – психов-то в городе видимо-невидимо. Всего делов – зашел в магаз и взял. Как вот я. К ним в парк вечно кто-нибудь, сука, таскается, еду отнимает. И кое-кто приходит с пушками. Лезть на крышу и по ниггеру херачить? – (Обмякшая рука на коленях вздрогнула.) – Господи Исусе, да я б ни в жизнь! Но, друг, я ж прихожу в парк и слышу, чего они говорят, своими ушами; а они оборачиваются такие, замечают меня – и рот на замок! Фрэнк меня видеть не желает. То есть говорит «привет» или что-нибудь, если я первый заговорю, и идет по своим делам. Пять раз – пять раз я думал: все, пойду выясню, что за херня, а он только меня заметит – и уходит.