Она подняла голову.

– Тебе же по кайфу было, да? То есть ты сама была не против. Потому что кое-кто из… одна женщина слегка огорчилась. Поэтому я хотел… спросить.

Она прихлопнула страницу ладонью, будто не хотела показывать мне, что там. Странно. Переступила толстыми ногами. Вроде смутилась. Я подождал, а в мыслях: ну, может, она просто не очень разговорчивый человек, или, может, не умеет одним махом сложить ответ на такой вопрос; а может, это глупый вопрос или неприличный. Могла бы ведь сказать: слышь, мудила, ты головой-то подумай – почему бы я это делала, если мне было не по кайфу? И вдобавок я как дурак прикидывался, даже перед собой, что спрашиваю за Сеньору Испанью, а сам-то, конечно, спрашивал за себя.

– То есть, – сказал я, – я вот чего: ты не думала, что тебя кто-то… ну, принуждал?

Она не застегнула две верхние пуговицы на голубой рубашке. Бурую кожу между шеей и плечом прорезала складка. Ночью полузакрытые глаза казались огромными. Теперь расширились – а вроде маленькие. Ответила она (гораздо вразумительнее, чем я ожидал) так:

– Это было мое, – затем открыла и закрыла рот, желая что-то прибавить, но лишь повторила: – Это все было мое. Вам ничего не достанется. И все. Это было… мое!

– То есть… – Я удивился, но только пожал плечами. – Я хотел спросить: тебе… было приятно?

Она сказала:

– Ты бы такого хотел? Сам иди и попробуй!

И она, словно шарахаясь от предчувствованного удара, перевела взгляд на страницу. Ее кулак снова скользнул на колени.

Я поднялся, мысленно напоровшись на: хотел бы я, чтоб меня самого отымели коллективом? Так, ладно, поразмыслим. Размышляя, прошагал через двор. Первое: мне не нравится, когда в жопу, потому что как ни попробую – почти всегда боль адская. Может, раз пять или шесть было не больно, а просто до фонаря (в том числе два дня назад, с Денни и Ланьей, и зато эмоционально было приятно). Но – второе: сам я не раз и не два совал хуй в жопы парням, которым явно не было больно, а еще как приятно. И я стоял в очереди и засаживал парню в жопу в свой черед, как ночью Рисе в пизду. Так что (третье): если Риса права, может, это со мной что-то не так, если всякий – ну, почти всякий раз, – когда мужик совал в меня хуй, мне, блядь, так жгло?.. Короче, она хотя бы сказала такое, от чего я задумался, – а для меня это один из показателей наличия у людей ума.

Когда я поднимался, из-за двери высунулась голова Саламандра; я прошел мимо, он прошел дальше, сел на корточки рядом с Рисой (поза, в которой видел меня? Вероятно, нет) и положил веснушчатую руку на ее джинсовую коленку. Они склонились друг к другу и посовещались. Она что-то сказала, и он рассмеялся. (Она, впрочем, была не очень-то довольна.) Я через сетчатую дверь вошел на веранду, опять выглянул в окно.

Саламандр поднялся, и тут за забором прошла Сеньора Испанья (и прямо за ней Накалка); тремя пальцами зацепившись за обтесанные доски, она спросила – я услышал, как ее цепи стукнули по дереву, но слов толком не разобрал – Рису, типа, как та себя чувствует.

Риса чуть развернулась, насупилась и сказала:

– Спина болит.

На веранде у раковины стоял, скрестив руки, Харкотт.

– Во дает, а? – Судя по лицу, разобижен он был вусмерть.

Я глянул на Рису, опять на Харкотта. Тот качал головой:

– Сколько раз ее выебли? Шестьдесят? Семьдесят пять?

– Ну харэ, – сказал я ему. – С дуба рухнул? Шестнадцать, семнадцать – так больше похоже на правду? Ну, может быть, двадцать.

– Чё?

– Из нас что-то реально делали человек семь или восемь.