Доллар – не поручусь, что он понял больше меня, – рухнул спиной на стену, хватаясь за живот и завывая:

– Ой-ё!.. Чё, правда?.. Серьезно?.. Ни фига себе!.. – и пошел за ними по коридору, хохоча пронзительнее обеих.

Тут с веранды пришел Тарзан и сказал:

– Слушьте, дамы, ну люди спят, ну? – Эту фразу можно произнести с двенадцатью разными интонациями, и тремя из них добьешься извинений и сдавленного хихиканья. Тарзан случайным образом выбрал одну из других девяти.

– Братуха, отъебись! – сказал Доллар, выпрямляясь. – Это и их гнездо тоже! – Честно говоря, только у его смеха и был будильный потенциал.

– Слышь, ты! – сказал Тарзан. – Эти суки прискакали сюда, орут и вопят! Кто-то должен им сказать, чтоб…

– Нет, это ты слышь, – сказала Накалка. Ей Тарзан не по нутру, примерно как ему – любой другой белый в гнезде. – Ты, может, и Тарзан. Да только я тебе не Джейн!

– Я б его выебла, – сказала Сеньора Испанья. Она черная, порой углубляется в продолжительные и напряженные дискуссии с Джеком-Потрошителем и в глазах Тарзана приобрела некую обезьянью ауру. (И поэтому она относится к нему терпимее?) – Вот правда. Но Тарзан у нас никого не ебет. – Лишь одна из двенадцати прозвучала бы как надо. И Сеньора Испанья выбрала ее с легкостью, – надеюсь, Тарзан извлек урок.

Секс между обитателями гнезда довольно редок – мне приходят в голову шесть, нет, семь исключений, считая нас с Денни, – и я вот думаю, не тотемная ли у меня тут, по сути, группа, экзандрическая и / или экзогинная. В основном секс приходит снаружи – по приглашению или просто так, – и в итоге уходит. Седьмое исключение – удивительный (во всяком случае, для меня. Ланья сказала: «А почему ты удивляешься?» Не знаю, почему я удивился. Удивился вот) роман Накалки с высокой девицей итальянской наружности по имени Энн Харримон, которая в первую же ночь в гнезде взяла себе огни, и цепи, и кликуху Черная Вдова. Вечно стоят за ручку, вечно сидят коленка к коленке, перешептываются, бегают по дому и хихикают или спят в любое время дня и ночи в любой комнате, одна другой головой на грудь, одна грудью у другой под ладонью, неимоверный, невинный эксгибиционизм, почти бессловесный, в считаные часы вокруг сложился защитный / вуайеристический (?) кружок мужчин, которые таскались за ними по пятам, отчего, кстати, обезьянья стая временно самораспустилась (Тарзан обеих недолюбливал). Спустя пару недель Вдова пришла ко мне и вернула цепи. Эти несколько минут беседы во дворе – мое единственное с ней взаправдашнее знакомство, и я тогда решил, что она мне нравится; решил, что предложу ей цепи вновь, если еще увижу (вспомнив Кошмара и Ланью); она ушла. Накалка грустила, но о ней не поминала; а потом взялась за старое. Пожалуй, здесь самое место упомянуть: как-то раз я спросил Денни, почему у него нет кликухи.

– Кошмар меня звал А. С., – объяснил он. – Пока я ему не сказал, чтоб отъебался. Поэтому я просто Денни.

– А. С.? Это что значит?

– Угадай с одной попытки.

– А, ну да, – сказал я. – А фамилия у тебя, кстати, какая?

– Одно время была Мартин. Еще как-то раз Капп. У кого в семье жил, такая и фамилия.

Легче ли моя утрата среди такой ономальной пластичности?

– Не, ну слушай; я только попросил чуточку…

В задней двери замаячил Б-г, голый и полусонный, – руки высоко на косяках, перекосил костлявые бедра, свесил крупные руки (с занятными большими пальцами) и голову. Голова поднялась, Б-г заморгал:

– Тарзан, я ложился – ты на что-то жаловался.