Пишу, сидя на горшке; слабые утешения – ожидал слизи и совсем нездоровой какашки, колбасно-желтой и шпинатно-черной. По счастью, вышла в основном жидкость, и вода слишком помутнела – вглядываться без толку.

Он обгонял меня где-то на квартал, но с минуту я сомневался, есть ли там кто в дыму. И прибавил шагу.

Волосы короткие и черные, коричневое вельветовое пальто с шерстяным воротником; было холоднее обычного, но безветренно, поэтому я так и ходил в жилете. Руки он держал в карманах. На пальто по бокам болтались концы пояса.

Я только на этот пояс и смотрел.

Уже нагоняя, оцарапал ногу обломком какого-то ящика или мусором на тротуаре – так и не оглянулся посмотреть, что это было. Но аж испугался. Интересно, как бы я поступил, если б не это: может, то есть, отмахиваясь от внезапного жжения поперек икры, я отмахнулся и от тех пределов мозга, что велели бы мне обогнать этого человека побыстрее, раздумывая о том, как близко я подошел. (Совершенно ли контролирует нас топология Города?)

Когда я сократил дистанцию вдвое, он обернулся. Но не остановился. Думал, видимо, что я пройду мимо.

Я схватил его за плечо, развернул и прижал к решетке ограды.

– Эй!.. – сказал он. – Тебе чего надо?

Я приставил орхидею прямо ему к горлу. Он вздрогнул и как будто удивился.

– Выворачивай карманы, – велел я.

Он перевел дух:

– Валяй сам. – Он носил очки.

Он задрал руки, а я порылся в карманах его брюк. Добыл три долларовые купюры. (Кажется, острием орхидеи нечаянно порезал ему шею, и он опять поморщился.)

– Повернись, я задние карманы проверю.

Он повернулся, и я шарил под фалдами пальто, пока не догадался, что у него на брюках нет задних карманов. Тут я подумал, что сейчас ему врежу или порежу его; но не стал.

Я отступил, а он повернулся и посмотрел на меня. Плотно сжал губы. Отступая, я заметил, что боковые карманы у него гораздо глубже, чем мне казалось: под черной джинсой я разглядел очертания кружочков мелочи.

Он глянул влево, мимо поднятой руки.

Через дорогу, глядя на нас, шел какой-то мужик. Но я посмотрел, и мужик отвел глаза.

Этот человек неприязненно фыркнул, уронил руки и шагнул прочь.

Я махнул орхидеей и сказал:

– Эй!

Он оглянулся.

– Ждешь здесь десять минут, потом уходишь, – сказал я и снова попятился. – Позовешь кого или пойдешь за мной – почикаю! – Я развернулся и кинулся по улице; разок глянул через плечо.

Он уходил.

Я свернул, забежал в подъезд – снять орхидею и спрятать три купюры в карман. Потом нагнулся, закатал штанину и осмотрел ногу. Крохотная царапинка на икре – сбоку, вниз и назад к лодыжке, точно гвоздь задел, или сломанную доску, или

* * *

на переднее крыльцо, где повстречал Леди Дракон: джинсовый жилет туго зашнурован, руки скрещены на груди (отчего шнуровка над ними слегка провисает), глядит задумчиво.

Давненько ее не видал.

Вернулась вот.

Что поделывала?

Ничего.

Где была?

Да так.

Я обхватил ее рукой, но к тисканью у нее душа явно не лежала. Так что руку я убрал и просто пошел рядом.

Пока мы обходили дом, ее слегка отпустило, но темных рук она не расплела.

Малыш и Адам с тобой?

Ага, скоро придут.

Привел ее во двор (сказал: «Рад тебя видеть снова», – и она ответила пятнозубой улыбкой) и вручил обезьянам с Тарзаном, которые там дурачились.