– Прилетев на Луну, мы много чего знали о том, где оказались; и в то же время не знали почти ничего. И здесь ровно так же. Прошло шесть с половиной часов, – задумчиво сказал Кэмп, щуря глаза в дыму, – и настала пора улетать. А если сегодня вечером я не вычислю, где мы, наверно, мне настанет пора уезжать и отсюда.

Сеньора Испанья посмотрела в небо, затем на меня:

– И куда вы? – затем опять в небо.

– Туда, где будет ясно, где я.

Небо от края до края сплавилось воедино.

– Желаю удачи, – сказал Собор.

– Тогда это, выходит, прощание, – сказал я.

Собор поднялся со ступеней.

Кэмп носком ботинка подвинул одну ногу треноги.

– Не исключено. – Металлический кончик заскрежетал ужас как громко.

– Покеда, – сказал Собор.

Мы пошли вниз по холму.

Ангел поинтересовался, что Кэмп говорил на празднике про информацию. Я постарался воспроизвести. Ангела это завело, и он разразился эдаким дифирамбом про то, как все, пока мы идем сквозь подлесок, по камням и через кусты, говорит ему о парке; развлеклись от души.

Речь всегда превосходит поэзию, как печать никогда не дотягивает до речи. Слово запускает образы в полет по извилинам, и из этих ауспиций мы вызываем к жизни и масштаб, и намерение. Я не поэт, ибо мне нечем придать жизни сносности, разве что уделить ей внимание. И я не знаю, хватит ли моего, раненого. Возможно, люди слышат, как часы говорят «тик-так». Но я точно знаю, что часы моего детства говорили «тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик…». Отчего я вспоминаю об этом в городе без времени? Поразительно, что находят у себя на теле волосатые мужчины.

Обильно болтая друг с другом, вышли из-под деревьев, как раз когда кто-то сунул полено в очаг. В вышину серого предвечерья полетели искры; дымный столб истончился.

– Эй! – сказал Джон и пошел к нам между, сквозь и вокруг других, которые сидели и стояли. – Как делишки, ребят? Как жизнь?

Я смотрел на дым.

Как он истончается.

Двое (розовые майки; длинные соломенные волосы) выволокли спальники из-под пикниковой скамьи.

Обогнав Джона, Вудард, желтый, как листик, и ворсистый, как… ну, как Вудард, подбежал, застыл и захлопал глазами на меня (на нас?). По-моему, сначала решил, что нас знает, а потом усомнился.

Я уже хотел было поздороваться, но Джон его догнал, взъерошил ему волосы и сказал:

– Шкет, давненько не виделись.

Руки у него по-прежнему были чистые, а вот в клетчатом жилете он с нашей последней встречи, похоже, пожил.

– Нормально? – спросил я.

Джон выдал вялую улыбку:

– Ну, по возможности.

Что-то было не так; словно я не узнавал того, что видел, хотя должен был, – или узнавал, хотя видел впервые.

– Шкет! – а это Милли.

Они затараторили, не дав мне шанса представить остальных, – это тупизм, думал я, но Милли с Джоном вечно так. Милли, самая разговорчивая, перешагнула спальник, в котором какой-то пожилой мужик сел и принялся протирать очки полой рабочей рубахи «Суит-Орр».

Потом я решил, что пошли они нахуй, пускай знают, кто есть кто, и сказал так громко, что они умолкли:

– Это Собор. А это… – и дальше по порядку. Пока всех представлял, заметил, как на поляну вышел парняга с ружьем под мышкой – с этого и началась драка.

И это, когда все пережито, мне как-то неохота снова описывать, потому что я сто раз все изложил куче народу и в баре, и в гнезде. Сеньора Испанья очень воодушевилась, спрашивала, откуда был парняга. Джон и Милли, по-моему, хотели ответить, что не знают, но Джомми сказал, что он, сука, из универмага в центре, а Милли сказала:

Передумал: раз последствия так многочисленны, надо все-таки изложить еще разок, самому для себя прояснить.