– Это телескоп, – сказала Сеньора Испанья, – с зеркалом, да?

– Именно так. – Кэмп подошел к нему с другой стороны.

– Ну вот, – сказала Сеньора Испанья. (Телескоп напоминает, что я хотел записать один разговор с Ланьей и всякими людьми в гнезде.)

– А он вам зачем? – спросил Собор, подавшись вперед, выгибая вверх-вниз носок кроссовки. Его цепь качнулась к бурой впалой груди и, звякнув, прочь.

Кэмп сощурился на облака:

– Да особо, пожалуй, незачем. Я иногда вижу просветы в облаках. Я думал, может, удастся глянуть на ваше небо. После историй про двойные луны и гигантские солнца…

В тишине я подумал, сколько раз никто не поминал их ни словом.

– Все-таки… – (вот знаете, есть такое выражение «голоса прорезали тишину»? Я понял, до чего мощная стояла тишина, по треску этого «все-таки» в голове), – я тоже… кое-что видел. – (И сколько эта тишина длилась?) – Я думал, прихвачу телескоп в парк – говорят, этот холм – одна из высочайших точек в городе, – и, может, проверю, на месте ли планеты. Нашел у Роджера в библиотеке эфемериды. Но у меня уже неделю не ходят часы. Вы, друзья, не знаете, случайно, какой сегодня день?

Никто ему не ответил, и он цыкнул, повернулся к белой алюминиевой трубе (с черными кольцами посередине), заглянул с открытого конца.

– Ну, кто-нибудь наверняка знает.

Интересно, знает ли Джордж или Джун.

– В газете утром, – сказал Калифорния, – писали, что девятое ноября.

Кэмп и головы не поднял.

– Если по местам планеты, это более или менее означает, что и Земля на месте. – Он покосился на нас, успев улыбнуться. – Пред лицом этой космологической катавасии всем немножко полегчает.

– А вдруг нет? – спросил я.

– Я, – сказал Кэмп, – думаю, что да. Но все станут счастливее, если узнать точно.

– Резонно, как по мне, – сказал Ангел. Он подошел и заглянул в трубку. – Ой, там мое лицо вверх ногами!

– Я думаю, возможность напечатать в газете, что мы знаем хотя бы это, была бы полезна политически. Все поутихнет – а то кое-кто сильно нервничает. И я их понимаю. – Кэмп поднял голову одновременно с Ангелом; их взгляды скрестились. – Вам-то, мальчики, – и под этим предлогом он перевел взгляд на Сеньору Испанью, кивком обозначил и ее, – политика, вероятно, не по душе, но мне кажется…

В паузе Собор сказал:

– А вам, значит, по душе?

– Мне… по душе теперь, пожалуй. – Его руки лежали поперек белой трубы. Кости шевелились под кожей, словно в перчатке. – Но по-моему, ваш мистер Калкинз – политик довольно консервативный. Вы как считаете?

Собор двумя темными пальцами потеребил толстую мочку. Там, где втыкалось золотое кольцо, кожа темнела и морщилась – то есть серьга у него недавно.

– Он-то, конечно, полагает себя радикалом. Но по-моему, радикал тут я, а он консерватор. – Я ждал, что он засмеется; он сощурился на облака, на телескоп. – Вот я, видимо, о чем.

– То есть вы так консервативны, – предположила Сеньора Испанья, – что аж до радикализма?

– Нет, – засмеялся капитан Кэмп. – Нет. Не в том дело. Может, на самом деле мне политика… не по душе. – Он помолчал. – Но страна-то теперь такая огромная. Роджер… ну, наверно, всем трудно понять… до чего огромна эта страна.