– Но вообще интересно. Может, я когда-нибудь и сам попробую. – И я почувствовал себя почти как в то утро, когда пообещал пастору Эми когда-нибудь заглянуть к ней на службу. – Эй, спасибо за письмо. И за праздник.

– Премного рад. Поскольку письмо вы получили, мне надлежит воздержаться от дальнейших извинений. Нельзя сказать, что я удивлен нашей встречей, но не сказать также, что я ожидал ее сейчас. Разрешите спросить, было ли вам весело? Или, может, лучше оставить эту тему вовсе.

– Было познавательно. Но по-моему, то, что вы не появились, особой роли тут не сыграло. Скорпионы отлично попраздновали – я все гнездо привел.

– Как жаль, что меня не было!

– Все напились. Не повеселились только те, кто, наверно, и не заслужил. А ваши друзья вам не доложили? – Я решил, что для разгона спрошу о чем-нибудь таком.

– …Да… Да, они доложили. А кое-кто из моих друзей сплетничает весьма колоритно – порой я думаю, не потому ли я их и выбрал. Надеюсь, ничто не отвратило вас от нынешней писательской работы. В письме я говорил о следующем сборнике вполне искренне.

– Ага.

– Когда мои друзья – мои шпионы – завершили свое повествование, Тельма – помните Тельму? – сказала практически дословно то же, что и вы: те, кто не повеселился, веселья и не заслуживали. Услышав это от нее, я заподозрил, что она лишь старается унять мои угрызения. Однако теперь ее слова подтверждает почетный гость. Мне лучше отринуть сомнения. А я не знал, что вы друг Ланьи.

– Точно, – сказал я. – Вы же знакомы.

– Замечательная юная леди – была прежде и, судя по донесениям, остается по сей день. Как я уже сказал, когда мои шпионы завершили свой рассказ, я постиг, что недооценил, насколько вы – потребный Беллоне поэт, по всем параметрам, кроме литературного качества, о котором, как я объяснил в письме, я не в состоянии и планирую не приходить в состояние судить.

– Мягче всего, мистер Калкинз, – сказал я, – будет выразиться так: эти ваши параметры меня напрочь не интересуют. Никогда не интересовали. По-моему, это не параметры, а говна кусок. Но…

– Вы же понимаете, – сказал он после моей смущенной паузы, – именно поскольку вы так к этому относитесь, вы гораздо лучше подходите для вашей роли по тем параметрам, о которых говорю я. Всякий раз, когда вы вновь отказываетесь дать интервью «Вестям», мы рапортуем об этом – как о вдохновительном примере равнодушия к публичности – на страницах «Вестей». И так ваша слава растет… Правда, от интервью вы пока не отказывались. И вы сказали «но…» – Калкинз подержал паузу. – Что «но»?

Жуть как неудобно было на этом подлокотнике.

– Но… мне кажется, может быть, я опять вру. – Я опустил взгляд на складки живота, перечеркнутые цепью.

Он, если и отметил это «опять», виду не подал:

– Можете объяснить?

– Я помню… я помню утро в парке, еще до того, как познакомился с мистером Новиком и вообще узнал, что эти мои писания кто-то захочет опубликовать: я сидел под деревом, с голой жопой, рядом Ланья спала, а я писал… нет, я переписывал. И мной вдруг овладел… бред величия? Такие яркие фантазии, что дышать нечем! Живот заболел. Я не мог… писать! О чем и речь. Эти фантазии – они были в параметрах, о которых говорите вы. Поэтому я знаю, что они у меня есть… – Я прикинул, отчего замолчал. Сообразив, вздохнул поглубже. – По-моему, я… больше не поэт, мистер Калкинз. Не уверен, что был поэтом.