Плюсы записи собственных разговоров – это единственный шанс изложить внятно. Этот разговор был раз в пять дольше и раз в десять неуклюжее. Две фразы, которые я все-таки добыл из него дословно, – та, где про «…ясное представление о том, как умеют раскрутиться флюгеры моей души…» и та, где «…испить до дна в страхе молчания…». Только я сейчас понимаю, что «флюгеры моей души…» – это была его фраза, а «…страх молчания…» – моя.

– Мне интересна, – холодно сказал он, – политика. Я настроен исследовать лишь крошечное пространство, где политика и искусство смыкаются заподлицо. Вы допускаете весьма распространенную ошибку писателя: полагаете, будто публикация – единственно возможная политическая работа. Среди моих занятий она одна из самых интересных, но также – одна из мельчайших. Естественно, она страдает, и при нынешнем положении в Беллоне с этим ничего не можем поделать ни вы, ни я. Впрочем, вероятно, я допускаю весьма распространенную ошибку политика. Для меня все ваши проблемы – немножко Dichtung, немножко Wahrheit, с упором на последнее, не более того. – Он помолчал, а я поразмыслил. Он додумал первым: – Вы говорите, что экстралитературное обрамление вашей работы вас не интересует – я так понимаю, мы оба подразумеваем признание, престиж, сопутствующее поклонение герою и неизбежные его искажения – все то, по сути, что подкрепляет наслаждение аудитории, когда ей недостаточно наслаждения от работы художника. Затем вы говорите мне, что и сама работа вас теперь не интересует, – как еще мне трактовать заявление «я больше не поэт»? Скажите – и я спрашиваю, потому что я и впрямь политик, я правда не знаю, – а художник может поистине интересоваться своим искусством, а всем прочим нет? Политик – тут я могу поклясться – не может поистине (или, лучше сказать, к пользе) интересоваться общественным благом, хотя бы не желая (получая или нет – вопрос другой) общественного признания. Покажите мне того, кто этого не хочет (получает или нет – вопрос другой), и я покажу вам того, кто берется убивать евреев для их же блага или отправляется завоевывать Иерусалим, чтобы перекопать его под резервуар для святой воды.

– Художник – может, – сказал я. – Некоторые очень хорошие императоры покровительствовали некоторым очень хорошим поэтам. Но гораздо больше хороших поэтов как-то, видимо, справлялись без покровительства любых императоров, хороших, плохих, любых. Ладно: поэта все это интересует – и признание, и репутация, и имидж. Но лишь в силу того, что это есть в жизни. Поэту выпадает быть человеком, который очень глубоко постигает, чем он занят. Интересоваться, как это все устроено, – одно. Желать этого – другое, и это мешает поистине понимать, как оно устроено. Да, все это интересно. Но я этого не хочу.

– Вы врете – «опять», как выразились вы? Или голову мне морочите – как выразился бы я?

– Голову я морочу, – сказал я. – Но с другой стороны… я же еще и пишу.

– Да ну? Какой сюрприз, после всего вышесказанного! Я, разумеется, прочел немало никудышных творений мужчин и женщин, некогда написавших что-то достойное, и понимаю, что привычка записывать слова на бумаге дьявольски навязчива… Но вы сильно затрудняете мне задачу сохранять обещанную объективность.