По-моему, он удивился, что все так обернулось. Я тоже удивился; только он-то еще и расстроился.

– Сюда. – То есть к белому деревянному шезлонгу на каменной веранде с колоннами вдоль всего корпуса.

Я сел и улыбнулся брату Рэндольфу.

– Они, понимаете, уже закончили, – пояснил он. – На сегодня. И отец настоятель говорит, можно с вами поболтать, если недолго.

По-моему, он сдерживал улыбку.

Интересно, болит у него эта штука под капюшоном?

– Спасибо, – сказал я.

Он ушел.

Я посмотрел на пятнистую траву, на веранду, влево и вправо, на бежевый камень; рядом в стену погружалась бетонная решетка с цветочными завитками. Разок я встал и туда заглянул. За ней оказалась другая, и она выдавалась из стены на шесть дюймов – внутри ничего не видно. Для вентиляции, наверно, подумал я, но тут коленом (всматриваясь сквозь решетку, я шагал вдоль каменных цветов) задел шезлонг, и его ножки громко заскрежетали.

– Прошу прощения?..

Я слегка отпрянул.

– Ау? – удивленно переспросил я.

– Я не понял, что вы там, пока не услышал, как вы ходите.

– А. – Я отступил от решетки. – Я думал, вы на веранду выйдете… – (Он усмехнулся.) – Ну ладно, так, пожалуй, тоже ничего. – И я развернул шезлонг.

– Хорошо. Я рад, что вы не против. Весьма необычайно, чтобы отец настоятель разрешил тому, кто алчет постичь монастырскую жизнь – как они тут называют этот процесс, – хоть как-то сообщаться с людьми извне. Беседы с членами общины ограничены. Я здесь уже не первый день, однако официально приступаю к занятиям лишь сегодня на закате солнца. Так что он сделал исключение.

Я присел на подлокотник шезлонга.

– Ну, – сказал я, – это если солнце сегодня закатится…

Он опять усмехнулся:

– Да. Видимо.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Вероятно, точнее всего будет сказать, что я планирую ступить на путь духовного учения. Не знаю точно, надолго ли это. Вы меня перехватили как раз вовремя. И кстати, должен предупредить: возможно, вы зададите вопросы, на которые мне не дозволено отвечать. Отец настоятель велел в ответ на такие вопросы хранить молчание, пока вы не заговорите снова.

– Не волнуйтесь, – сказал я, – в тайны ваших здешних благочестивых игр я не полезу, – и как бы пожалел, что нельзя.

Но голос ответил:

– Нет, я имею в виду не вопросы, касающиеся монастыря.

И (Пока он раздумывал, надо ли еще пояснять?) я раздумывал о том, как медленно взрывается колокольня – расшвыривает камни в замутненный воздух, до того разреженный, что в нем не поплывут ни кирпич, ни болты, ни веревка.

– Мне кажется, вы не можете спросить о монастыре такое, на что мне не дозволено ответить, если я знаю ответ. Но один из элементов учения – самодисциплина, так сказать: в ответ на любые вопросы, высекающие во мне искру некоего внутреннего отклика, побуждающие меня к неким мыслям, неким чувствам, мне надлежит не изливать вербальный ответ, который, сколь бы ни был информативен, высказывается главным образом для того, чтобы эти мысли и чувства подавить, но испить вопросы до дна в страхе молчания.

– А, – сказал я. – Какие мысли и чувства? – Прошло десять секунд безмолвия, и я рассмеялся. – Извините. Это, по-моему, примерно как не думать о белом гиппопотаме, претворяя кипяток в золото.

– Вполне.

– Но вообще интересно.