– Да. Об этом прискорбном инциденте мне доложили. Расплата у нас тут неотвратима, не так ли? Зато вы никогда не публиковались, а я вас опубликовал.

– Ладно. – Смех у меня вышел слишком резкий. – У вас все ходы записаны, мистер Калкинз. Ну а то, это же ваш город. О, вот помните статью про то, как я спас детей из пожара в ночь после праздника? Так вот, их спас не я. Их спас Джордж. Я просто за компанию. Но это Джордж бродил по улицам, искал в пожаре, не нужна ли кому помощь. А я мимо проходил; и остался лишь потому, что он рассказал, как люди сначала пришли с ним из бара, а потом зассали и сбежали. Я первым услышал, как дети плачут, но вломился в дом и пятерых вытащил живыми Джордж. Потом, когда его разыскал ваш репортер, Джордж прикинулся, будто это все я, потому что не хотел признания, престижа и сопутствующего поклонения герою. Что в нынешнем своем настроении я одобряю. Как по-вашему, Джордж – плохой человек?

– Мне представляется, – голос был сух, – изначально в вашем вопросе имплицитно проводилось настоятельно необходимое различие между теми, кто поступает хорошо, и теми, кто хороший.

– Само собой, – сказал я. – А у вас эксплицитно прозвучали слова насчет удовольствоваться тем, что нам выпало. Мне, если приходит нужда, выпадает Джордж. Он вполне добродушное божество с симпатичными человеческими изъянами – похотью в анамнезе, например.

– Пожалуй, я все-таки слишком врос в иудеохристианство – меня смущают откровенно человеческие демиурги.

– В государственной религии правитель – наместник Бога на земле, если я правильно помню. Не поэтому разве отношения главы государства и главы церкви щекотливы – ну, вы же мне сами только что рассказали? Вы такое же божество, как Джордж, минус некоторые небесные знамения и – тут я, конечно, говорю наугад – пара дюймов хуя.

– Надо полагать, одна из правомерных задач поэтов – кощунствовать на ступенях алтаря. Жаль только, что этот порыв посетил вас сегодня. Я, впрочем, понимаю – как политическую, если и не религиозную необходимость.

– Мистер Калкинз, – сказал я, – большинство ваших подданных не знают наверняка, существует ли вообще это заведение. Я явился не выражать давно задуманный протест. До сего дня я даже не знал, что тут есть отец настоятель. Я просто спрашиваю…

– О чем вы спрашиваете, юноша?

Все, чем я хотел огрызнуться, отрезало напрочь, едва я сообразил, что он взаправду терзается.

– Э… – Я прикинул, что бы такого сказать остроумного, но меня не осенило. – Отец настоятель – хороший человек?

Когда он ничего не ответил, а я заподозрил / припомнил почему, захотелось смеяться. Намереваясь удалиться в тишине, я слез с подлокотника. Однако три шага спустя пузырь лопнул громким хи-хи, которое грозило истечь ревущим потоком. Если б Калкинзу было видно, я бы помигал ему огнями.

Из-за угла выступил брат Рэнди – над кроссовками волновалась сутана.

– Уходите? – Метамфетаминовую гримасу он так и не снял.

– Угум.

Он пошел меня провожать. Ветер, прежде слабо свистевший в левом ухе, окреп и захлопал полами жилета по бокам; сдернул с Рэнди капюшон. Я посмотрел на одинокую Австралию в Южном Тихом его черепа. Вовсе не такая огромная, как я вообразил, увидев край. Он перехватил мой взгляд; поэтому я спросил:

– Болит?

– Иногда. В воздухе пыль, грязь – видимо, поэтому воспаляется.